От надежд к отчаянию

Мне было страшно. Сначала нас всех — приговорённых к высшей мере — забрали чужаки выше ростом почти любого человека. Потом нас стали бросать по одному в темноту. Из темноты изредка доносился вой. А потом к ботинкам тёк алый ручеёк, такой яркий на белом полу. Чужаки о чём-то переговаривались между собой после каждой жертвы. Негромко, на непонятном языке. Когда Гебер не выдержал и не потребовал объясняться на нормальном готике, ещё была надежда. Но один из чужаков взял Гебера за волосы и приложил к линии их роста нож. Правда, потом отпустил — для того, чтобы толкнуть Гебера во мрак. А вскоре пришла и моя очередь. Я лелеял надежду сбежать, но кто-то вбил мне что-то в шею. И тело словно исчезло. Кто-то во тьме блеснул клыками под двумя чёрными-омутами. И после он сделал надрез на моём лице — от виска вдоль уха, охватывая челюсть, под ней — и подцепил кожу. Медленно, осторожно принялся её сдирать с меня. Как с мыши. Только мыши не орали так от боли. Я почти видел, как кто-то из темноты рассматривает уже отделённый пласт: ровный такой, целый… вся щека и уже начали отходить веки. Тоненькие прожилки капилляров видно, наверное. И подкожный жир, и тянущиеся следом мимические мышцы, которые уже другим ножом наверняка тоже резали, чтобы не мешали. От боли я заорал в голос, а с меня снимали неторопливо искусанные в кровь губы, нежные веки, выбритый подбородок — и насмешливо обдували открывшиеся участки. И чем-то присыпали, от чего я и вовсе терял сознание… * Люди, разумеется, кричали. Каждого обезличенного забирали и уводили по одному из двух коридоров: к медикам или к пыточной. Дети любили развлекаться. Я перекусила сухожилие и осмотрела получившееся одеяние. Шить я никогда не умела. — Конрад, — позвала я брата. — Бери свой новый плащ. Брат довольно хмыкнул, изучая содранные лица. Ему нравится мой подарок. — Жаль, — сказал он, — что кожу содрать можно лишь однажды.