крокус цвета солнца.

Каждый день Чжухон подмечал кучу мелочей за Минхёком, записывая всё в отдельно отведенный блокнот. Это был даже не дневник, просто как записная книжка с совершенно случайными описаниями различных действий, что сходило на записки сумасшедшего и понималось только тому, кто всё это черкал. Чжу пытался понять, почему влюбился. Причин находилось уйма, только все они несли в себе так мало значения, но стоило всё сложить в единую картину, как из этого получалось что-то разумное. Такое занятие ни к чему хорошему в итоге не приводило, усугубляя болезнь и загоняя по самую гортань. Тогда Чжухон стал искать весь негатив. Но что бы он не делал, всё имело один исход. Как же хотелось мотнуть время назад и просто не переходить в эту школу. Это не та любовь, которую хотелось бы испытать. — Почему не Чангюн? Почему именно он? — попытка отдышаться, — Почему именно тот, кому я не нужен? — перед глазами одни пятна, и всё так размыто. Минхёк сводил с ума своей сосредоточенностью и ответственностью. Он успевал всё, был примером для подражания, но к себе никого не подпускал и не умел распахивать душу. Число друзей на фейсбуке превышало сотню, однако ни с кем из них Хёк не общался душа в душу, отдав себя саморазвитию. Это было грустно, но таковой была правда. Чжухон так хотел стать тем, кому Минхёк смог бы довериться, но его образ в жизни представал чем-то недоступным, невозможным. Оставалось мечтать о таком и кашлять по несколько минут. Чжухон знал, что может вырвать эти цветы с корнями и перестать мучиться, но смелости попросту не хватало. Он прекрасно понимал, что лепестки из горла — это далеко не нормально и от этого стоило бы избавиться, но так боялся. Боялся не чувствовать больше, боялся смотреть на Минхёка пустыми глазами. Был бы смелее — давно бы решился. Нужен был пинок от кого-то, а лучше, от самого себя. Чжухон понимает это и кривится. Перешагнуть через себя так сложно, особенно, когда ты один в этой клетке. Ему срочно нужен разговор с Чангюном. С тем, кто роднее всех. Если бы не то расставание, которое выбросило все их контакты на сжигание, и несомненно, вся ситуация еще больше пошла ко дну. Разговор произошел посреди парка, неподалеку от художественной школы, куда ходил Чангюн. Он выглядел рассеянным и будто бы потерянным. — Пойми меня правильно, мы, как никак, близки… — Ли подходит ближе, — Это расставание было самым лучшим решением. — Ты так думаешь, почему? — Чангюн и правда любил. Искренне и по-детски, но угас относительно недавно и вовремя. Его жизнь — это куча несвязных событий и спонтанных диалогов с собой. Чжухон случился одним из событий и довольно неудачливым. Чангюн действительно скучает, но скорее больше по общению. Их отношения сложно было назвать чем-то серьезным. Они даже не целовались ни разу. Только иногда брали друг друга за руки и крепко обнимались. Слова любви произносили тихо и неуверенно. Из-за чжухоновской меланхолии и апатичности к Чангюну ушло немало нервов, слез и криков в потолок. Наплаву держала лишь привязанность и пустые надежды на лучшее (которого так и не произошло). Встреча Чангюна и Чжухона ни к чему не привела. Всё было скомкано и невнятно. Они просто в очередной раз разошлись, потратив время зря. Осадок, понятное дело, остался. Нужно многое обдумать и тому, и другому, извлечь урок, чтобы не наступать на те же грабли в дальнейшем. Ли так хотел рассказать, что жалко влюблен в Минхёка. Того самого, из кружка, который никак не симпатизирует Чангюну своим оптимизмом и перфекционизмом, дотошной любви к природе и быстрым перелистыванием страниц учебника по биологии. Это так глупо, но так бесило, и стоило бы подлечить нервы, дабы больше не реагировать на это. Им и собирался сделать это — отправиться в лечебный санаторий и забить на все текущие проблемы хотя бы на неделю. Он и делает, в отличие от своего бывшего лучшего друга и парня, кой-прямо сейчас вышел из уборной и вытирает лицо полотенцем, и на нем же обнаруживая кровь. Думалось, от обветренных губ, но оказалось из горла. Это помученное существо уже ничем не удивишь, и красные пятна на ткани поприветствовались вздохом и барабаном стиральной машины. Не более. Чжухон выжимает счастье всеми силами, словно уже из выжатого лимона пытается выдавить сок. Но получается неплохо, запах в любимом кабинете чувствуется менее неприятным, компенсируется за счет Минхёка, как ни странно, вечно улыбающимся, уже полностью здоровым, но почему-то не таким оживленным. Как будто устал отчего-то. Даже самые счастливые люди когда-то потухают, но как же Чжухону не хотелось, чтобы это произошло со старостой. В панике, он начал делать, в прошлом для него, неведомые вещи. Какое-то безумие, на основе страха перед чем-то. Ох, черти, заткните этого парня кто-нибудь. Чжухон говорил с нервной улыбкой на губах, изредка хватаясь за собственное горло в порыве протыкающих стеблей. Минхёк смотрел на собеседника с вопросом и иногда поддакивал. Тот говорил глупые вещи, будто ему лет девять, но это, вроде, работает. Хёк засветился, стал поддерживать столь бессмысленный диалог. Но было видно, ему нравится. Нравится эта нелепица и манера общения Чжухона. Они провели вместе часа два, проходя заснеженные улицы и загоревшиеся позади фонари. — Ты такой забавный, а я думал тебя и не выведешь на разговор, — снег под ногами хрустит, а нос Минхёка окончательно ныряет утепленную куртку, — Где ты живешь? Помню, ты говорил, что в десяти-пятнадцати минутах от школы? — вновь поднимает голову, — Если это так, то твой дом мы прошли еще около получаса назад, — и искренне улыбается, что Чжухон не может оторвать глаз. — Эм.. Да, прошли.. — он нервно сглатывает и быстро моргает, на секунду задержав дыхание, потому что чувствует — вот-вот и желто-красные лепестки вырвутся вместе со словами любви и ненависти, — Я пойду, тогда. До завтра? — До завтра, — Минхёк проводит рукой по макушке Чжухона и оставляет того в полном замешательстве и горящим лицом. Он бежит, заворачивает и спотыкается, наконец сдирая колени и давая свободу флоре в своих легких. Ли будоражит жильцов первых и вторых этажей и понимает это по включившемуся свету в нескольких окнах. Бежит через переулки, но уже слабее, ловя волосами и капюшоном снежинки. Это самое настоящее зимнее цветение. Самый настоящий вирус и не миф. Тыльной стороной ладони Чжухон вытирает кровь и приземляется где-то за деревом. Отдышка и глупая улыбка. Содранное горло не перестает пульсировать, также отдавая боль в виски и уши заложило ещё на половине пути. Но Чжу счастлив. Ли-Чжу счастлив хотя бы потому, что ему удалось зарядить угасающего Минхёка. Он будто переставил одну из своих последних батареек ему. Чтобы заполнить свой день белой краской, было достаточно той мысли, что Хёк улыбается из-за него. Антиэффект даёт знать о себе быстро, казалось, эти стебли скоро пробьют грудь и будут обрастать с новой силой, обовьют всё тело и будут цвести веками. Чжухон поднимается, перебарывает себя и понятия не имеет, сколько тут просидел. Может, несколько минут, а может, несколько часов. Не столь важно. Главное, что удается доплестись до дома и попасть в дверную скважину ключом, а после ввалиться в место, где обычно можно наблюдать самобичевание и раковины, что на кухне, что в ванной, в крокусах. Абсолютно неинтересная жизнь сильно заболевшего старшеклассника шла бы по одному и тому же кругу дальше, если бы не сегодняшний день. Чжухон вовсе не знает, что на следующий день всё повторится. Вовсе не догадывается, что Минхёк потянется к нему и влюбит в себя больше. Их общение не продолжается слишком долго, и причиной того становится середина февраля и большая занятость, куча бумаг и куча пробников. Ну ещё, безусловно, те самые крокусы. До сих пор не избавился. Были мысли о самолечении по типу: «А что, если полюбит взаимно и всё пройдет само собой?», но время только утекало дальше, а после случайного пореза листком следующего сценария, на ране появились побеги. Чжухон терпел, вырывая эти, как он называл, «злосчастные сорняки» и был аккуратнее, дабы те не проросли опять. Бумажный календарь на стене всё ещё был прошлогодний, показывая декабрь и одно отмеченное число. Дата, когда Минхёк стал ближе, вбил веру в нечто взаимное. Связи рвутся, Чжухон осознает, что загоняет себя дальше и набирает номера городских больниц. Он решает избавиться от этого. Он решает, что пора и хочет вздохнуть полной грудью. На часах шестой час утра, палец затормаживает перед кнопкой вызова. На кухне стоит вечно работающее радио, синоптик сообщает снеговую бурю, внезапную смену погоды, которая никогда не собьет внутреннюю неувядающую живность. Чжухон даже не плачет, он в огромном отчаянии застыл, сидя на паркете в зале. А спасут ли его врачи, если болезнь запущена настолько? Если, прокусив губу, оттуда выглядывает росток? Или Чжухону мерещилось всё это, сочтут ли его за психически нездорового? Телефон роняется около голени и вновь — сроднившийся кашель. В глазах двоится или троится от рефлекторных слез. Чжухон прекрасно понимает, что происходит и берет в руки рядом лежащий ноутбук, находит адрес почты Минхёка и ставит письмо на таймер. «Привет, Минхёк. Это Чжухон. Тот самый странный парень-аллергик из твоего кружка, с которым ты возвращался домой в канун Нового года. Мне очень жаль, что я стал пропускать так много занятий и подводить тебя. Но на это есть причина, я бы не стал обманывать тебя или ещё что-то. Прежде всего я хочу, чтобы ты знал…», — трахеи начинает сжимать, и стук по клавиатуре прекращается на мгновение, — «Я потерял счет времени, не помню, когда я впервые посмотрел на тебя по-другому, но помню твоё смущение перед всеми, когда тебя только назначили старостой. Я болен. И про аллергию на цветы тогда не врал. Крокусы в нашем кабинете влияли на меня странно, вместе с твоим отношением к ним. Я правда болен. Эта болезнь протекала так незаметно, что смогла стать частью меня. Я в который раз убедился, что лекарства имеют мало целебных свойств. А может, не те. А может, мой организм был настолько запущен, что ни одно противоядие не поспособствовало бы его излечению. Знаешь, прямо сейчас, пока я пишу это, это уже не имеет значения, потому что…», — руки трясутся, глаза начинают адски зудеть, ввиду новых стеблей, кои скоро проберутся оттуда, — «Я задыхаюсь. И это не подозрение на астму, как написано в моей медицинской книжке. Это что-то иное. Мой процесс дыхания становится невозможным каждый раз, как я захожу в одно помещение с тобой. Я буквально ловлю ртом кислород, которого так не хватает. Каждый день я ненавижу крокусы больше и больше. Чтоб ты знал, я ассоциирую их с тобой. В этом заключается моя проблема», — Чжухон держится из последних сил. Его тело непередаваемо болит, в прямом смысле протыкают, — «Я по уши в дерьме. Точнее в цветах, которые не переношу всей душой. Потому что люблю. Люблю тебя. Моё горло пронзают стебли, а в легких зарождаются новые ростки. Потому что чувствую, казалось, самое лучшее чувство на планете. Но это так больно. Это так больно — любить тебя. Почему именно ты? И почему именно желтые крокусы? Я самый настоящий болван, задыхающийся лепестками и захлёбывающийся слезами. Потому что не способен обрубить всю инородную жизнь в груди и перестать любить тебя (да и совсем уже поздно). Ты знаешь, мне кажется, я погибаю, запустил, превратил свои легкие в сад. Я настолько люблю тебя, что не смог отказаться от этого чувства, пусть даже оно приносит мне невыносимые мучения и страдания. Ты всегда спасал меня, Минхёк. Мне достаточно было видеть тебя счастливым, чтобы улыбнуться. Пока ты читаешь это, я, возможно, уже задохнулся или поперхнулся. Каждый божий (чертов) день я откашливаюсь больше. Моя квартира пропахла этим запахом, а уже не знаю, отчего плачу — от тебя или от аллергии. Это похоже на кошмарный бесконечный сон, тоннель без белого света в конце, да как хочешь. У меня сейчас начало седьмого утра, а выходить в школу через полчаса. Я так много стер тут», — кровь в венах кипит, веко режет. Влюбленность рвется наружу, — «Когда в моей руке появились лепестки, я сначала подумал, что просто не выспался и мне мерещится. Протерев глаза, я понял, что болезнь неразделенной любви настигла и меня. Тогда я потерял все надежды на то, что у нас может что-то получится. В ту ночь я жёг каждый лепесток, вырвавшийся из моего горла, ибо не верил в реальность. Это было началом моего долгого пути, состоящего из боли, сценариев и твоей вечно счастливой гримасы. Ты сделал этот путь своими прикосновениями и мизерным вниманием чуточку легче. Но я кашлял всё больше и больше. Лил слёз больше и больше. Я так люблю тебя, и именно это меня и погубило. Я хочу, чтобы ты также улыбался, чтобы твои руки были такими же тёплыми и чтобы от тебя пахло цитрусами, которые я ненавижу. Спасибо, что показал, что любовь есть. Пускай только во мне, пускай это стало болезненным, но реальным. Возможно, я заслужил такой конец. А ты заслуживаешь лучшего. Я правда люблю тебя и буду повторять это вплоть до своей скорой смерти». Чжухон на исходе, но он поднимается, быстро оказывается у зеркала ванной комнаты. Он видит, как лицо скоро покроется ростками и ощущает, как болит сердце, бешено работая. Взорвется ли. Стекло разбивается из жутчайшей злости к себе. Чжухону осталось от силы пару часов. Чжухон не кричит, задыхается, Чжухон медленно моргает, ни о чем не думает, кроме как о Минхёке. Кроме как о его ненормальной любви, коя даже на пороге смерти цветет.