Ты для меня победитель

      Зелёное поле и белая краска на штанге, соперники в синем и серая кромка ворот. Испанцы намного сильнее в ударах и ранге, но он думает выжить и дать им отпор.       Минута, вторая, он видит — летит Коутиньо; он должен успеть, он должен спасти от гола! Но не успевает. Он не спасает, и видит, как взрывается криками гнева людская толпа. Он идёт на ворота понуро и слабо выдыхает широкою грудью, на поле глядя. Не смог, провалился, ошибся — со всеми бывает, но Уго не смотрит на поле, проклиная себя. «Исправлюсь, закроюсь стеной, обойти не позволю!» — зажигается эта упрямость прочнейшим узлом. Ему кажется, всё позади, он доволен собою, пока тот хорват не оформил ему второй гол. И люди бунтуют, и смотрят на Уго с укором, когда кипер французский с газона подняться сумел. Они негодуют, а Льорис не ответил им взором. На тренера он посмотреть и подавно не смел.       Надежда на Кейна, и трибуны кричат вслед десятке «Давай, наш спаситель, забей им, забей им, забей!». И Кейн забивает, и визгом взорвались фанатки, а Льорис выдыхает с улыбкой — хоть Кейн на коне.       Пока он не сломлен, пока он лишь разочарован, но не в команде, а только в себе самом. Сердце загналось, стучит оно где-то в рёбрах, когда впереди танцует защитник с мячом. Льорису не плохо, ему просто хочется биться, и он скачет в воротах, пытаясь Месси обыграть. Но стоит ему малость самую ошибиться, как он платит за это, а Лео бежит ликовать.       Голкипер растерян и обескуражен. Он снова ошибся, он снова позволил забить! Льорис прикрывает глаза. Он должен быть слажен, он должен ворота держать, должен остановить...       Теперь впереди лишь Ламела, и Уго с надеждой глядит, как их полузащитник в атаку идёт. Передача, ещё передача, и в шляпе всё дело! Забил Эрик, чуть-чуть не ударив по створу ворот. Уго становится легче от осознания, что команда их в шаге от победы гордо стоит. Но слишком рано, и судорожные метания напрасны. Серебряным капитаном ещё гол забит.       Команда испанцев в восторге, они — доминанты! Они победители, и каждый сражался, как мог! А Уго старается молча, подобно Атланту, сдержать подобравшийся к горлу противный комок. На трибуны не смотрит, отводит глаза от команды, потому что сегодня он всех их ужасно подвёл. Но больше всего ему стыдно смотреть на гранда среди тренеров, который к победе их вёл.       Но он должен идти. И он берёт себя в руки, идёт к скамейке, где тренер их и игроки. Он знает, что больше не вынесет этой разлуки, и знает, кого он сейчас очень хочет найти.       Его понимают без слов, принимают в объятия, и Уго утыкается носом в родное плечо, укрытое серым костюмом. Ему понять бы, почему его не упрекают ни в чём. Он знает, что Маурисио сегодня не скажет и слова, не скажет, что Уго ошибся и что он дурак. Он, в камеру улыбаясь, молвит снова «Ты лучше всех в мире». Иначе не скажет никак.       И Уго сжимает в перчатках костюм Почеттино. Его спину гладят, и слёзы скопились в глазах, но всё, что он слышит — «Не плачь, мой малютка-bambino*. Я верю в тебя, и ты можешь им всем доказать!». Льорис ему верит, сжимает его лишь сильнее, и тихо бормочет в пиджак ему «sais, je t'aime**». Маурисио гладит Льориса теплей и нежнее. Ему не нужны оправдания, он здесь не за тем. __________ * - ребёнок, малыш. ** - знаю, я люблю тебя.