Ширинка

***

Экзамен на получение лицензии идёт своим чередом. Дети дерутся, агенты тщательно за этим наблюдают, Шота пытается не заснуть. Он, вообще-то, устал. Не то, чтобы когда-то было по-другому. Не то, чтобы до этого кому-то было дело. Шота подавляет зевоту, студенты подавляют друг друга, Фукукадо Эми игнорирует личное пространство и убивает его веру в адекватность окружающих. У Айзавы болит голова, постоянные выкрики вроде 'женись на мне' от некоторых зеленоволосых индивидуумов вызывают тоску. Он мечтает о доме, постели, стенах со звукоизоляцией и (совсем немного) о том, как хорошо было бы, не запрещай геройский статус драться с союзниками, точнее, с союзницами. Ничего такого, просто самооборона. Защита от покушения на его психическую стабильность. Но быть героем значит, помимо всего прочего, ещё и терпеть всех, кто не нарушает закон. По-хорошему бы — спасать, но спасти Сотриголова сейчас может только от мучительной смерти, причём от его же рук. Поэтому Шота просто сидит в практически пустой зрительской ложе (и зачем только ее строили) справа от женщины, которая, видимо, вознамерилась довести его до приступа, и пытается прекратить считать время. Вот уже сорок три минуты, как ничего из этой затеи не получается. — Эй, Стерка, у тебя ширинка расстегнута! — в который раз пытается веселить эта чертова Шутка. Выходит абсолютно несмешно, впрочем, как и всегда. Ширинка застегнута, и он уверен в этом так же, как и в том, что дважды два — четыре. Будешь тут сомневаться, когда с ней возился сам Символ Мира. Бывший, как уточняет тихо Яги. Но бывших не бывает, говорит сам Шота, даря худому блондину короткий поцелуй.

***

Тошинори смотрит на него со странным выражением лица, а во взгляде и радость, и желание, и усмешка, и будто бы взволнованность. Тошинори, как и всегда, слишком много думает. Он жадно, несколько торопливо отсасывает, одаривая Шоту коротким взглядом из-под опущенных ресниц. Часть его лица скрывают волосы, поэтому Шота заправляет отросшие локоны за ухо, с нежностью поглаживая худую щеку, и толкается глубже, придерживая Тошинори за голову. Тот лишь открывает рот шире. Послушный. Тошинори в последнее время подозрительно послушный, прямо-таки чересчур услужливый. Он всегда был заботливым, порой выше меры, но теперь старается сделать приятно практически в любое время и любыми способами. Дошло до того, что он пытался погладить единственную рубашку, каким-то чудом затесавшуюся в гардероб Шоты, а потом долго извинялся, когда ничего не вышло. Не то, чтобы Шота был спецом в психологии или чем-то подобном, но... Кончает Сотриголова с мыслью о том, что поведение мужчины все-таки немного странное. Тошинори молчаливо отстраняется и утирает рот ладонью здоровой руки, смахивая белесые капли спермы. — Ну и что это, — Айзава то ли спрашивает, то ли нет, даже самому непонятно. Мысли упорно не хотят превращаться в слова. Его любовник тут же вскидывает в голову, а во взгляде Тошинори мелькает… Страх? В глазах Всемогущего, который и в Камино такую уверенность излучал, что даже через экран телевизора пробирало? До Сотриголовы вдруг доходит, и он не знает, чего хочет больше: рассмеяться или побить этого блондина, что, видимо, решил в кои веки соответствовать стереотипам о цвете волос. «Ну что за дурак», — думает Шота. Наклоняется к любовнику, целует. У Тошинори во рту горький привкус семени. Не то, чтобы это имело хоть какое-то значение. Важно другое. — Я люблю тебя, — говорит он, отстраняясь. — И прекращай думать всякую чепуху. Мои чувства не угаснут от того, что ты потерял причуду. Тошинори краснеет. Тошинори выглядит так, будто ему открыли величайшую тайну. Тошинори, на самом деле, глупый.

***

— Ты там уж постарайся, Айзава-кун, — говорит Тошинори, когда Шоте пора идти. И, говоря откровенно, Сотриголове иногда ну очень хочется забить на школу, детишек и их экзамены, где он непременно должен находиться. Как в этот момент, например. У Всемогущего радостная, пусть и немного усталая, улыбка, вкусное бенто специально для Сотриголовы, светлые вихры и надёжное кольцо тёплых рук. И Шутке до него не как до Луны — до Юпитера на карачках.