Добро пожаловать в Минакс, господа. Modus operandi

Дверь в комнату Брана Малик открыл с ноги, уже практически не контролируя свою ярость, чем напугал брата. Бран увидел потемневшее лицо альфы, дергающиеся от напряжения губы и отложил вещи, которые как раз разбирал. В его гардеробе за последние два года практически не было ничего, кроме нескольких комплектов школьной формы и черного костюма, приготовленного Маликом. Альфа окинул взглядом комнату, которая совсем не изменилась со времен отъезда омеги, он увидел разложенные комплекты одежды и выдохнул, прикрывая глаза, пытаясь ухватить изворотливый хвост своего терпения. Эти несколько секунд позволили старшему брату перевести дыхание и немного успокоиться. — Бран, — начал альфа, исказив губы в мягкой улыбке. Получилось не очень мягко, скорее пугающе. — Бран, ты ничего мне не хочешь рассказать? Омега непонимающе посмотрел на него. Альфа вдохнул полной грудью запах младшего брата, чьи чернильные волосы снились ему по ночам. «Посторонних примесей нет», — загорелся в голове альфы зеленый индикатор. Может быть, Дюка все же солгал? — Например, о своем истинном? — спокойно заметил Малик и мгновенно потемнел лицом. Его брат никогда не умел лгать, всегда мягкий и добрый, наивный и чистый, как открытая книга, легко читаем окружающими. Нижняя губа Брана едва заметно задрожала, а в глазах пронесся страх. — Я… — омега осекся. Бран не знал, как начать, как сказать. Малик всегда был горяч и скор на расправу. А тут…такое… — Так это правда? — прохрипел Малик, чувствуя, как из недр души вырывается чудовище, пласты выдержки и данные себе обещания рвались на тонкие полосы, узкие, неровные, шероховатые края которых лишь подчеркивали его нетерпение. — Малик, мне так жаль! — Бран не понял, за что извиняется, слова просто сами сорвались с губ. Он упал на колени перед альфой и стал быстро тараторить, оправдываясь, рассказывая, что произошло. Больше всего сейчас Бран переживал, что старший брат будет презирать его, обвинит в том, что он предал договоренности отца, унизил достоинство Корвуса своим поведением, что глава Мойры будет недоволен таким мужем. — Это случилось год назад… Он… Он напал на кинотеатр, где мы были с детьми… Он…звал меня по имени… Только меня…я…я слышал, как кричали и плакали другие…они их… убивали, — у омеги по щекам покатились слезы, — А потом…я почувствовал его запах. Бран запнулся и поднял голову, заглянув брату в глаза. Малик смотрел на него сверху странным давящим взглядом, а комнату медленно топил уплотнившийся аромат злости старшего брата. — И…и он почувствовал… Я испугался… Его лицо…было страшным… Его скрывала маска… Словно прятала за собой… монстра… А потом, — Бран сглотнул, — он набросился на меня… Я…пытался оттолкнуть его… Но, прости меня, Малик…я кричал, что обещан другому, что нельзя…я сопротивлялся…а он… — Бран запнулся, руки сжались в кулачки, уперлись в высокий мягкий ворс голубого ковра, — он у-ударил меня и…изнасиловал…попытался… По щекам Брана текли сдержанные слезы. Он словно заново оказался в том кинотеатре: зал, утопающий в полумраке, запах пороха и смерти, повисший в воздухе, всхлипы напуганных детей, и маска, обнажающая пол-лица как половину души, но, вероятно, худшую. Он видел кривой оскал «маски» в кошмарах, не часто, во время течек. Неконтролирующий себя в этот период Бран метался по кровати, а тело обжигали воспоминания о прикосновениях истинного. В памяти всплывал запах кофе и корицы, а еще боль, что тогда пришлось вытерпеть. Омега рад был одному — все продлилось ничтожно мало, и Бран не успел по-настоящему прочувствовать всю горечь такого совокупления. Вот и сейчас воспоминания закружились в хороводе, взявшись за руки и срывая с себя маски. Он не хотел вспоминать события того злосчастного вечера. Неприятный осадок все еще лежал на дне ущелья его души, напитывая почву своим содержимым. Он старался забыть тот день, вычеркнуть и жить дальше. — Он кончил? Сцеплялся с тобой? — прохрипел Малик не своим, утробным голосом. Бран взглянул на брата, не сразу осознав вопрос. — Ч-что? — Он кончил в тебя?! Сцеплялся с тобой?! — прогремело над головой, и омега вздрогнул, дерганно замотав головой. — Н-нет… Он не к-кончил… Что-то случилось… Я-я не знаю, п-почему…но, нет… ничего не было… Его прервали… — омега продолжал как болванчик мотать часто головой и во все глаза смотреть на разъяренного альфу. — Ты знаешь, кто это был? — альфа присел напротив Брана. То же отрицательное мотание головой. Аура в комнате стала настолько плотной, что ее можно было резать ножом. Омега едва вдыхал этот терпкий подчиняющий аромат, забивающий легкие. Малик протянул руку к лицу омеги и, запустив в волосы, с силой схватил его, притягивая к себе. Очки Брана съехали на нос от грубого обращения, а губы виновато вытянулись в линию. Хищная улыбка мазнула своей кистью по лицу старшего брата, такого выражения лица омега у него еще не видел. — Какой же ты… — прошипел альфа, упершись лбом в лоб омеги, и Бран закусил губу. Омега представлял грядущий разговор с главой Мойры, что его брат будет говорить альфе, с которым отец договорился о браке. — Больше тебя никто не тронет, — рычащие нотки в голосе альфы немного успокоили омегу. — Мне было страшно… — Бран обнял брата, прижавшись к его груди. — Я мысленно звал тебя… так хотел, чтобы ты был рядом, как в детстве, — омега сглотнул, вспоминая весь ужас того вечера: крики, запах пороха и крови, толчки в его сжавшееся от страха тело — и альфа, рычащий и невменяемый. Малик прижимал расстроенного младшего брата к себе и продолжал утыкаться носом в его макушку, вдыхая такой свежий, родной аромат. Его маленький братишка вырос, но совсем не изменился. Да и как бы смог? Не в этом обществе, где омега дополнение к альфе, а не отдельная личность. Да, как-то Малик натыкался на несколько нестандартных историй об омегах, которые сумели найти свое место в жестоком мире, пропитанном радиоактивными эманациями и трупными запахами, но это были редкие исключения, подтверждающие правила. Одним из таких персонажей был фотограф — Тимур Монти. Малик видел его работы и был вынужден признать, что «Упавшая империя» его впечатлила. Только вот закончил он плохо — самоубийство в возрасте двадцати шести лет. А те темы, которые фотограф отражал в своих работах, больше не затрагивают сердца и умы омег, так как в каждом городе из них лепят послушный скот. Покорный и безотказный. Наверное, за те двадцать лет, что прошли после «смерти» фотографа, мир стал на шаг ближе к пропасти, к пасти Ктулху. Острова продолжают поглощаться океаном. Вода наступает на оставшиеся континенты, откусывая с каждым годом по кусочку. Демографическое положение следует и спасать, и контролировать, поэтому власть в своих лапах вот уже несколько столетий удерживают картели, продолжая диктовать свои правила и навязывать мораль, точнее, ее подобие. Искусственная, некрасивая мораль уже давно пустила корни в умах людей, и что бы ее изменить, необходимо уничтожить и отстроить мир заново, так как очистить его уже не получится. Омег не спешат обучать и уравнивать в правах. Безвольных людей проще контролировать, особенно когда есть такая удивительная вещь, как инстинкт. Малик усмехнулся своим мыслям. Действительно, природа продолжает насмехаться над ними, над животными, неспособными себя контролировать ни в периоды течек, ни в периоды гона. Города утопают в грехах, которые таковыми уже и не являются. Люди давно перестали поклоняться идолам и вымышленным богам, все это пропало в выросших в небе ядерных грибах. Когда человечество задыхалось от ядерной пыли, с людьми умирали и их боги. А потом, на осколках мироздания те, кто выжили, новым богам были не рады, их пантеон заняли грехи. Именно грехи и их помощники — пороки и слабости, процветают в отстроенных, отгороженных от пустошей городах. И последовательно, непрерывными потоками вливаются в море неоновых витрин, лоснящихся зданий, звона монет и испражнений, что бурной подземной рекой окружили город. Люди не знают правды… Истинного уродливого лица Минакса и ему подобных городов. Такие, как Тимур Монти, не рождаются в каждом столетии, и свой вклад в попытку «одушевить» омег он уже внес. Жаль, правда, так ничего и не изменилось. Города очень постарались «выбить» лишние желания из слабого пола. Улыбнувшись, Малик отметил, что с папой им чертовски повезло. Опальный и непохожий на других Тимур Монти, в новой жизни известный им, собственным детям, как Тим Ламбер, действительно был потрясающим. Альфа втянул носом аромат брата и легонько кивнул. Да, запахи отличались, но, тем не менее, нечто общее в них угадывалось, Малику тогда не показалось. Его отец-альфа тщательно скрывал скелеты семьи, но Малик всегда получал желаемое, это относилось и к информации. Он нашел много интересного и про Вебера, который его даже в какой-то степени восхитил, и про Тимура Монти. А когда из ниточек связался вполне себе адекватный узор, Малик увидел недостающие детали головоломки. Он щедро заплатил за информацию и даже приобрел союзников, игроков теневого рынка, не желающих вступать в открытую игру, но готовых оказать содействие за умеренную «благодарность». Когда иногда странное поведение папы-омеги Тима Ламбера стало понятно молодому альфе, он лишний раз для себя отметил, насколько омеги слабы. Даже будь ты самым уникальным омегой, противопоставить альфе ничего не сможешь. Природа не позволит. Она такая… заносчивая сука, не выпускающая из своих дряблых рук вожжи: периодически их натягивает и тыкает рабов своих мордами в дерьмо — во все, что натворило человечество. Звериные инстинкты стали ее безупречным холстом, который она, постаревшая и больная, неустанно расписывает новыми узорами, мстит. Поглаживая брата по спине, Малик улыбался своим жестоким мыслям, своим фантазиям. Омега не сможет ему противостоять. Слишком добрый для такого мрачного мира, слишком наивный по вине отца, слишком желанный из-за своеобразного чувства юмора природы. Если Бран не захочет по-хорошему, альфа все сделает по-плохому. Малик оскалился, чувствуя, как член наливается желанием. Он не позволит больше никому прикасаться к Брану. Только он будет его любить, только он может его любить. Истинный может засунуть свои права на пару в одно место! Бран не уйдет с Дюка. — Больше тебя никто не обидит, — Малик повернул к себе голову брата и накрыл его губы своими. Омега опешил, распахнул глаза, пытаясь отстраниться от брата, но Малик лишь сильнее удерживал голову Брана, прижимая к себе и проталкивая свой язык ему в рот. Бран замычал, сжал губы, пытаясь отвернуться. Ладони уперлись в широкую грудь альфы, но вырваться из захвата не удавалось. Наверное, впервые омега посмотрел на брата, как на альфу, сильного самца, и ужаснулся. Они были абсолютно разными. Так сразу и не скажешь, что двойняшки. Он смотрел в глаза брата, отворачиваясь и что-то бормоча. Альфа игнорировал эти потуги, быстро отлавливая губы Брана и вновь захватывая их в плен. — Отпусти, — протестовал Бран. — Малик. Малик! Отпусти! Нельзя! Наконец, не выдержав, омега со всей силы укусил брата за губу. Малик отдернул свое лицо, тут же прикусывая раненое место, но Бран не успел воспользоваться этим незначительным преимуществом. Щеку обожгла тяжелая пощечина, и пальцы главы Корвуса сомкнулись на тонкой шее брата, резко дернув на себя. Очки Брана слетели, и он испуганно впился взглядом в недовольное лицо альфы. Из прикушенной губы сочилась кровь, губы Малика растянулись в хищной, опасной улыбке, а глаза напоминали черные омуты, глубокие расщелины мертвой тверди. Бран вцепился пальцами в руку брата, перед глазами расплывался родной, с детства знакомый силуэт. У Брана была сильная близорукость с рождения, и очки не были красивым аксессуаром, они были жизненной необходимостью. Иначе омега не видел дальше своей руки. — М-малик… Альфа поднялся с пола, утаскивая за собой тело Брана. Малик одним движением сбросил разложенные на одноместной кровати вещи и, уложив омегу, придавил своим весом. Рука альфы разжалась. Бран закашлялся, сжавшись на кровати, и опасливо взглянул в отражающие ночное беззвездное небо глаза. Бран чувствовал этот стойкий аромат, повисший неподвижными воздушными массами в комнате. Феромоны кричали о сильном самце, пугали, пробираясь полчищами муравьев под кожу. Это же его брат. Его брат. Разум отказывался принимать открывшуюся правду. «Его брат», — упрямо твердили отупевшие от потрясения инстинкты, сопротивляясь реальности. — М-малик? Что ты делаешь? — тихо спросил омега, стараясь не провалиться в черные бездонные глаза и не показать, насколько потрясен. — Ты всегда был ужасно наивным, Бран, — ровный голос альфы напугал парня до чертиков. — Мне нравится. Альфа облизал кровь на губе, и в его глазах отразилось что-то животное, первородное. Малик впился в губы омеги, грубо и безжалостно. Одна ладонь альфы быстро пресекла попытки Брана отбиться, крепко сжав тонкие запястья над головой, а вторая зафиксировала лицо, сдавив до боли подбородок. Омега протестующе мычал, но извернуться не получалось. Бран пытался оттолкнуть альфу ногами, но Малик придавил его своим весом. Вдоволь наигравшись со ртом брата, альфа отстранился. — Когда у тебя течка? — прорычал самец. — Иди к черту, Малик! — выкрикнул омега в бессильной злобе. На глазах застыли прозрачные кристаллики обиды. — Какие слова! — едко заметил Малик. — Чему только вас учили в академии. — Слезь с меня! — потребовал омега. — Уже не смешно! — А я и не смеюсь, Бран, — твердый серьезный тон хлестнул омегу по щекам. — Я желал тебя с самого рождения. И теперь не отдам Мойре, — альфа отрицательно покачал головой. — Только не этой потаскушной корпорации. Ты только мой. — Малик… так нельзя… — Ладонь альфы сильнее сдавила запястья, и Бран поморщился. — Теперь я решаю, что можно, а что нельзя, — почти ласково ответил альфа, холодным сумасшедшим взглядом мазнув по лицу омеги. Малик встал, отошел на шаг от кровати, нагло рассматривая испуганного брата, словно вылизывая этим отвратительным, скользким взглядом. — Раздевайся, — приказал альфа. Паника накатила алкогольным опьянением, резко и неожиданно. Омега подобрал ноги и отполз в угол кровати, отрицательно мотая головой. Картинка без очков была ужасно размытой, парень не мог с точностью рассмотреть все, что скрывалось в глазах альфы, и Малик это знал, вкушая свое превосходство. Бран всегда чувствовал себя неуютно без очков или линз, ему не нравилось ощущение беспомощности, когда он «лишался» глаз. Это было отвратительное унизительное чувство — зависимость. Зависимость от присутствующего рядом человека, зависимость от вещей. Он ненавидел это в себе, эту слабость, ущербность. Без «глаз» он был, как слепой котенок — спотыкался на каждом шагу, не узнавал окружающих, пока они не приблизятся на расстояние вытянутой руки, не мог читать, не мог жить. Не мог ничего! Это раздражало. В его комнате в академии, которую он делил с другим омегой, все всегда стояло на одних и тех же местах. Это упрощало ориентирование Брана без очков. А если уж что-то случайно меняло место положения, то не всегда Бран, привыкший к определенному порядку, успевал среагировать. И пусть его не задевали открыто в силу высокого положения семьи, но насмешек и мелких пакостей на Брана вылилось за эти два года довольно много. Дети жестоки. Поэтому он не любил это чувство панического бессилия, разливающегося внутри, когда у него отбирали «глаза». — Бран, — ласково позвал альфа, — раздевайся.  От подобных нот в голосе Малика омега покрылся мурашками. Сразу стало темнее, страшнее. Малик всегда был на его стороне, а теперь… С наступлением их восемнадцатилетия приятный бриз превратился в ураган, и счастливая семья оказалась сметенной его порывом. Привычный мир рушился как карточный домик, а с ним и наивные мечты, словно всю его жизнь вмиг поглотила холодная полярная ночь. Сколько ей суждено продлиться? — Хорошо. В первый раз я тебе помогу, — Малик наступил коленом на кровать, приблизившись к брату. Пальцы альфы коснулись пуговиц его рубашки. Бран опустил взгляд на длинные пальцы старшего брата. Пуговицы легко поддавались простым манипуляциям. Одна. Вторая. А потом был резкий рывок, ткань треснула, пуговицы полетели в стороны. Еще один рывок и омегу буквально вытряхнули из остатков ткани. Бран вскрикнул, взгляд метнулся в сторону в поисках чего-либо для защиты. «Отец!» — пульсацией отозвалось в висках, но в комнате никого кроме них не было. Малик схватил парня за волосы, дергая к себе:  — Не сбежишь. — Малик, Малик. Пожалуйста… Отпусти. Ты делаешь мне… больно… — Глупый. Это еще не больно, — прорычал альфа и выпустил волосы брата из рук, продолжая удерживать парня за затылок. — Помогать дальше? Скачки голоса от рычащего и угрожающего до приторно-сладкого, нежного, как дикие волки загоняли Брана в ловушку. Омега судорожно вдохнул. Сейчас, когда альфа приблизил свое лицо достаточно близко, Бран видел удовольствие, что плескалось в затянутых безумием глазах брата. Удовольствие и предвкушение, силу, которая сочилась из каждой поры самца. — Н-не н-надо… — парень отрицательно замотал головой. Альфа прижался лбом ко лбу омеги, улыбаясь. — Какой же ты у меня послушный, мой маленький близорукий братик. Брана передернуло. Малик поцеловал омегу в висок и отодвинулся, разглядывая его. — Раздевайся. Руки Брана нащупали пояс форменных брюк. Клацнула пряжка, за ней — пуговица. Бран опустил глаза, разглядывая предательски трясущиеся руки. Когда пальцы справились с ширинкой, омега поднял на брата умоляющий взгляд. — Малик, — позвал парень. — Не играй со мной, Бран, — ласково ответил альфа. — Ты же не хочешь, чтобы я лишил тебя глаз? Омега судорожно вздохнул, не осмеливаясь оторвать от хищного лица брата взгляда. Ему послышалось. Определенно, послышалось. «…лишил тебя глаз…» Бран боялся этого. Страшно было даже признаться самому себе, что ты страшишься однажды не открыть глаза. Или открыть и закричать от ужаса, увидев перед собой онемевшую темноту. Как отец. «Как отец», — завибрировало в висках парня. Он помнил ту панику, которая сковала отца, Тима Ламбера, когда тот ослеп. Он помнил этот раздирающий душу истерический вопль, от которого он, маленький пятилетний мальчик, и Малик, его старший брат, вскочили с кроватей. Бран, испугавшись, вцепился тогда в брата, прижимаясь к нему и инстинктивно ища спасения. Он помнил. Помнил, как они увидели на кровати спеленатого отцом-альфой папу. Помнил этот застывший ужас в остекленевших глазах, которые смотрели мимо него. Мимо… В сторону. Бран, страдавший с рождения близорукостью, тогда, наверное, впервые испугался по-настоящему. Он понял, что тоже может вот так вот оказаться замкнутым в черной непроницаемой коробочке, что взгляд его, как и жизнь, может пройти мимо. И Малик знал о страхах брата. Ведь после того злосчастного утра Малик несколько месяцев кряду не выключал ночник и сам частенько ложился спать с братом, которого стали мучить кошмары. Альфа поставил колено на кровать и накрыл ладонью ширинку брата, на которой так и застыли похолодевшие вмиг руки. — Слепой, — сладко шептал Малик на ухо брату, — ты не сможешь обходиться без меня, — альфа лизнул ухо, скулу и медленно добрался до губ, — как и тогда, в детстве. Бран замер соляным столбом. Ужас произнесенных слов сквозь наивную пелену прорывался к его сознанию. У Брана было чувство, что пуповина, связывающая их в утробе, обернулась петлей на его шее, и нерушимая братская связь оказалась не монолитом, а пеплом. Он дернулся, словно марионетка на ниточках, стремясь избежать прикосновений, и упал на спину, на свою кровать из прошлой жизни. Бран посмотрел на человека перед собой, осознание больно кольнуло сердце — он видит его впервые. Ему был абсолютно не знаком альфа, чье имя подчеркивало и выделяло его статус. Ему не знаком Малик Ламбер, глава Корвуса и правитель Инферно, скрытого именем «Минакс». Ему не знаком тот, кто упирается руками о кровать и немигающим взглядом смотрит на него. Не знаком… Малик взялся за пояс брюк брата и рывком спустил их вниз, оголяя узкие бедра. Сердце альфы громко ухнуло в груди. Его брат был именно таким, каким он себе представлял. Красивым. Альфа облизал пересохшие от желания губы и, поддавшись порыву, коснулся губами впадины живота. От неожиданности Бран вздрогнул. Горячий язык Малика с наслаждением поднялся вверх и облизал выступающие ребра. Кожа у омеги оказалась удивительной — светлого нежно-кофейного оттенка. Альфа от удовольствия гортанно зарычал. Он обвел языком коричневый сосок омеги и почувствовал, как тело под ним напряглось, окаменело. Малик накрыл губами крупную бусину соска и втянул его в рот. Бран сдавленно выдохнул, закрыл ладонями лицо и всхлипнул. Пальцы альфы стали тереть второй сосок омеги, а первый альфа посасывал и прикусывал. «Нет. Нет. Нет!» — билось в черноволосой головке омеги. Все еще пребывая в шоке от происходящего, разум отталкивал действительность, стремясь спрятаться. Что Бран и сделал, скрывшись от убранства своей комнаты и альфы за своими ладонями. Пальцы старшего брата зацепили резинку его трусов, ныряя внутрь и чуть оглаживая кожу. Бран опять вздрогнул. Стоило почувствовать пальцы на ткани, которые медленно потянули ее вниз, как Бран дернулся, закричал, будто стрелой пораженный, вцепился в мужские кисти. — Пожалуйста! Пожалуйста, Малик! Не мучай меня! Я… Я буду послушным, буду делать, что скажешь…только…пожалуйста, остановись… — из глаз Брана покатились тяжелые прозрачные капли, оставляющие влажные соленые дорожки на щеках. — Пожалуйста. Пожалуйста, — взмолился омега, видя, что слова не достигают мужчины, как оказалось, совершенно чужого. — Остановись… Пожалуйста, брат… — выдавил Бран в приступе отчаяния. Ему все еще не верилось. Он продолжал искать оправдание такому поступку брата, его гневу, пощечине, перемене поведения. Он готов был поверить в любую чушь сейчас, во все, что бы ни наплел ему альфа, оправдывая свои действия. «Во все…». Вот только Малик не спешил что-то говорить. Он молчал. И было это молчание сродни проклятью. Бран сглотнул, в носу щипало от слез и опутывающего его альфьего запаха. Снисходительная улыбка размазала губы альфы, придав лицу безразличного выражения. А потом был рывок. Бран не понял, как очутился лежащим на животе и вжатым в кровать. Малик наступил голенищем ему на икры, придавливая парня к простыням, пресекая попытки к бегству и сопротивлению. Ладони накрыли маленькие ягодицы и стали их с жадностью мять. Омега вскрикнул от этих ощущений, причиняющих боль, и вцепился в простыни, ища спасения. Вот уже белье начало медленно опускаться, но движение брата застыло, так и не став завершенным, на середине попы Брана. В дверь его спальни постучали. Бран испуганно утыкался лицом в кровать, выскуливая жалкое: «Пожалуйста…пожалуйста…». Стук повторился. Малик зарычал что-то невнятное, выругался, накрыл своей ладонью шею брата, сжимая пальцы, и рявкнул: — Что надо?! Дверь аккуратно приоткрылась, и в проеме остановился его секретарь — Джин. Высокий альфа лет тридцати трех, доставшийся Малику в наследство от отца, поправил очки и кашлянул в кулак. — У вас сегодня несколько встреч. Вы, вероятно, забыли. — Блядь, — прорычал альфа, оглядывая спину брата и сжатые на простыне кулачки. Его рука чуть сильнее надавила на шею омеги, Бран напрягся. По спине прокатилась волна напряжения. — Первая встреча через тридцать минут. Затем, в шесть вечера у вас ужин с представителями клана Варлоки, — секретарь деловито отметил что-то в электронной записной книжке, игнорируя рычание молодого альфы. «Что взять с ребенка? Молод. Горяч. И жесток, как все главы семей». Взгляд секретаря мазнул по напряженной смуглой спине омеги и задержался на приспущенных трусах второго наследника прошлого главы Корвуса. «Не повезло мальчишке», — хмыкнул про себя Джинджер и остановил взгляд на главе. — Они хотят получить наши новые разработки, — невозмутимо напомнил альфа. — Сейчас иду, — недовольно рыкнул Малик, не спуская взгляда с каменного лица секретаря. — Подавай машину. Дверь тихо закрылась, и Малик устало выдохнул. Прерываться не было никакого желания. Не сейчас, когда тело его брата уже под ним, когда страх Брана наполняет комнату удивительным пьянящим ароматом. Но работа была превыше всего. Он ждал два года, подождет еще пару часов. Припав к загривку омеги, альфа потерся о кожу носом, вдыхая дивный аромат, такой родной и успокаивающий. Губы сами собой прихватили кожу, присасываясь, заставив Брана сдавленно ойкнуть. Запечатлев засос, Малик убрал руку, пробежавшись пальцами по позвоночнику омеги и скользнув в ложбинку между половинок попы. — Я скоро вернусь, детка, — еще один быстрый поцелуй в область копчика. — Будь умницей и жди меня дома, — ласковый тон колом пронзил Брана. Будь он нежитью, уже бы рассыпался прахом. Дверь закрылась, шаги утихли, а он все лежал, уткнувшись лицом в кровать, и боялся пошевелиться. Слезы давно высохли, только вот сложившаяся ситуация никак не желала умещаться в привычную картину реальности. Иногда омегу так и порывало поддаться истеричному хохоту, настолько все ему казалось искусственным, наигранным, фальшивым. Нервная улыбка, стоило ей только появиться на губах, резко исчезала под напором неопровержимых фактов — синяков, оставленных Маликом. Бран не знал, сколько времени пролежал неподвижно, пытаясь совладать с эмоциями. В повисшей тишине все казалось слишком громким. Часы, шорохи, шаги. В какой-то момент омега подскочил, быстро натянул на себя одежду и выскочил за дверь комнаты. Ступени на первый этаж. Холл. Входная дверь. Отчего-то все, что казалось таким простым, на деле оказалось невыполнимым. Стоило омеге распахнуть входную дверь, как на него обернулось два охранника, истуканами замершие на месте. — Вы куда-то собрались, молодой господин? — медленно закрыв изнутри входную дверь под неотрывными взглядами охранников, Бран обернулся на голос, окликнувший его. — Д-да. Я хотел прогуляться. Пожилого беты, который ранее был дворецким в его доме, не было. Форма управляющего красовалась на крепком широкоплечем альфе лет тридцати пяти. Его длинные волосы с красными прядями были стянуты в хвост. Улыбка не была дружелюбной, отнюдь. Она прибивала к месту, как и цепкий холодный взгляд. — Я…Я вас не знаю, — Бран вопросительно посмотрел на мужчину. — Грэхэм, — альфа склонился в небольшом поклоне. — Господин запретил вам покидать дом. — Почему? — нервное напряжение нарастало. — Завтра будет поминальный ужин, — на лице альфы появилась липкая неприятная улыбка. — Чины Минакса придут отдать дань уважения вашим родителям. А если учесть, что это было убийство, вы, молодой господин, можете оказаться в опасности. — Ужин? — сердце при упоминании родителей забилось быстрее. — Сколько дней п-прошло? — омега неуклюже поправил съехавшие очки. — Завтра будет пять. Бросив быстрый взгляд на дверь, потом на управляющего, омега сделал неуверенный шаг в сторону лестницы. А затем, взбежав по ней, заперся в своей комнате. «Хвала богам, Малик не снял замки». Оказавшись в своей комнате в сомнительной безопасности, Бран растянулся на полу, чувствуя себя полностью опустошенным.