The Bardcall

***

Наёмники переглянулись, решая, кому выбивать дверь. Как всегда, выпало Дубу. Заика заглянул в мутное окно, высматривая клиента, — не убежал ли? — затем медленно поднял руку… Мимо будто промчался экипаж с одуревшими лошадьми, взвихрив волосы и скинув с головы капюшон. Удар и треск падающей двери заглушили испуганный возглас жертвы. — Оп-опять, — Заика хлопнул себя по лбу, не понимая, как можно быть таким тупым. Сказано было: «по сигналу»! На кой-хрен он тут по притонам таскается (вызывавшие у него — бывшего пастуха — омерзение), раз все такие нетерпеливые? Главарь, прозванный Франтом, прошествовал мимо, одинаково ровно ступая как по земле, так и по шатающемуся остову двери. Заика пошёл следом, но приподнявшиеся с последним шагом доски вдруг упали ему на ногу. Мужик взвыл, заматерился, прыгая от боли, но тут же зажал себе рот. Ещё не хватало перебудить тут всех, у кого любопытство сильнее благоразумия. Или стражников позвать, ей-пламя. Кое-как справившись, он все-таки заходит в дом, успев к началу любимого развлечения своих… Товарищей. — Старый Янош! Давно не виделись! — Франт приветливо улыбается. Ему нравится чувствовать себя хозяином положения, чувствовать власть в своих руках. Походу, никто не говорил, как мерзко он в такие моменты выглядит. — Мн-м-м-нм! — «клиент» действительно был стариком, вполне бодреньким. Лет пятидесяти на вид, в приличной рубахе и штанах. Башмаки не штопаные ни разу, новые совсем! Заика завистливо покосился на обувку. — Дуб, друг мой, это невежливо, затыкать человеку рот при встрече, — мягкий тенорок главаря наполняется фальшивой укоризной. Этого достаточно, чтобы Дуб поднял Яноша, и усадил на чудом уцелевший стул, естественно, связав старику руки. — Ф-франт? Ублюдок расфуфыренный, ты что забыл в моём доме? — Вот понимаешь, странно иногда поворачивается Колесо Жизни: старый знакомый, которому я верил как самому себе!.. — Заика едва удерживается от смешка. Вести себя приятственно Франт умел. Но вот с доверием у него проблемы. —…так чудовищно меня обманул! Нехорошо, Янош. Нехорошо. Старик побледнел. Боится? — Та как же… Да я же… — Возможно, знай я причины такого гнусного поступка, — вкрадчиво говорит Франт, — мне было бы легче тебя простить. Не держи Дуб Яноша, он бы вскочил и накостылял мелкому выскочке, такое страшное лицо у него сделалось. — Простить? Тебе? Да ты хоть представляешь, на кого лапу поднял, сученыш?! — На старика, просравшего репутацию из-за неудачной поставки. Скажешь, я не прав? — Главарь наклонился к пленнику, изучая его равнодушным, водянистым взглядом. — Янош, друг мой, поверь, мне плевать на тебя и твою жизнь. Но из-за твоей подставы голову могут срубить мне и вот этим молодым людям, — «молодой людь» Дуб радостно оскалился, являя миру остатки зубов. Заика оглянулся на дверь, мечтая смыться отсюда поскорее, — а в мои планы это не входит. Спрашиваю ещё раз: что произошло с товаром? — Да хуй его поймёт! Я его получил, проверил и отправил с курьером, все как обычно! — Где курьер? — Хер его знает, пацан как в воду канул, — старик подозрительно зыркнул на Франта, — а это не вы ли его, часом, замочили? — Уймись, друг мой. Зачем нам тогда тебя спрашивать? Ты лучше скажи, где его дом? Конечно, мы и сами можем его найти, но тебе сейчас лучше проявить сговорчивость. Поколебавшись пару секунд, Янош продиктовал адрес, чувствуя… Не стыд, а, скорее, неудобство, что вот так просто сдал одного из своих людей. «Если он и жив, то уже давно смылся. А мне могут свернуть шею прямо сейчас, если откажусь», — так думал он, унимая остатки совести. — Всегда бы так. — Франт выглядел довольным. — Что ж, благодарю за сотрудничество, Янош. Прощай. Он щелкнул пальцами, подавая сигнал. Дуб резко повернул голову старика до вымораживающего хруста позвонков. Заика брезгливо передернул плечами. — Завтра с утра пойдём и проверим, как поживает наш маленький курьер. А пока, приберите здесь. Я буду в «Нигде». Раздав приказы, Франт выбрался из дома, легкомысленно насвистывая какой-то навязчивый мотивчик. Его подельники переглянулись и привычно разошлись. Каждый занялся своей работой — Дуб пошёл на задний двор, а Заика принялся шарить в доме, не особо надеясь найти что-нибудь ценное. И оказался прав, дом Яноша выглядел заброшенным, а на второй этаж никто не заходил, наверное, лет пять. Пройдясь по комнатам, мужик нашёл в одной шкаф с платьями, всякими женскими штучками, вроде пары дешёвых ожерелий, шерстяных чулков да крохотного зеркальца. В помещении стоял давящий запах лекарств. Жившая здесь баба очень сильно болела. Кто знает, может, она приходилась Яношу женой? Другая комната провоняла тем же, но под кроватью нашлись детские игрушки, вручную из дерева вырезанные. Заика вытащил грубую фигурку коня, бережно вытер рукавом и ощутил как сжимается сердце. «Как-то там моя Милка…» Он торопливо суёт игрушку в карман, поднимается с пола, и идёт к лестнице, чуть не срываясь на бег. Дуб уже ждёт его внизу и с радостной улыбкой говорит: «Давай просто закопаем его, и всё!». Заике вдруг становится тошно. От ухмыляющейся тупой рожи, от тела Яноша, от того, что он, вместе с… Подельниками натворил. Не только сейчас, но вообще. Он с кислым лицом начинает переубеждать Дуба, говоря, что перекопанное местечко, посреди утоптанного двора, будет выглядеть слишком подозрительно. В итоге, труп решили оставить в подвале, где находился небольшой склад. Когда тело Яноша скинули вниз, Заика спустился, и вложил в ещё гибкую ладонь фигурку лошади. Постояв так немного, он кинул взгляд на труп, задержавшись на башмаках. И, словно ответ, перед глазами встаёт улыбающаяся Милка, какой он её запомнил…       — Ты чё так долго? — спросил Дуб, подавая ему руку. Выбравшись, Заика молча стащил с себя разбитую обувку и напялил новую. Хорошую. Ни разу не штопанную.

***

Напоённые росой к солнцу поднимались травы, И животворящий свет не считал лучей своих. А под солнцем лили кровь, выясняя кто же правый, В споре не жалели сил, — правых не было средь них.

      Сон подкрадывался со спины, подобно ловчему отряду, но Иорвет упорно избегал его, наматывая по комнате круги. Матрас, что в прошлую ночь казался благословением Девы Полей, выводил из себя. Слишком мягкий. Слишком устойчивый. Слишком прямой. Куда ему до изогнутых старых ветвей, впивающихся в тело от неосторожных движений? Окружающая тишина была живой, но жизнь эта — иная, непривычная эльфу. Вместо шелеста листьев над головой — едва слышный скрип балок, постепенно прогибающихся под весом этажей. Вместо азартного волчьего рычания — визгливый кошачий вой. Нет безумного смеха любителей фисштеха, есть разговоры расходящихся из «Мантикоры» пьяниц. Не существовало веса кольчуги на плечах, лук и сабли не оттягивали ремни. Двигаться стало легко, несмотря на пульсирующую боль в мышцах. Иорвета угнетала эта лёгкость. Чтобы отвлечься, он начал перебирать в уме информаторов, контрабандистов, торговцев, прикидывая, кто находится в Новиграде. Вариантов оказалось мало, по пальцам одной руки, но лучше так, чем ни одного. Дело за малым — связаться и вежливо попросить об услуге. Мысли перешли на предыдущий день, на компанию служителей Музы. Пусть Иорвет не знал, что готовится в Новиграде, и мог только предполагать, для чего нужен сам, — дело явно не в сотне эльфских лучников — это его не беспокоило. Куда важнее знать, знают ли барды о происходящем, или же они расходный материал? Подушка, призванная обеспечить его сговорчивость? Тогда их радушие становится объяснимым. Других причин для подобного поведения эльф не видел, не считая мифов о добрых сердцах и прочих благословенных потрохах. Хоть Иорвет и понимает, что среди dh'oine иногда попадаются люди, на везение рассчитывать не привык. В любом случае, если он правильно понял логику, (или что за неё отвечает у музыкантов), то никто не принесёт ответы на фарфоровом блюдечке. Вместо информации его накормят недомолвками, загадочными фразами и происшествиями, — на что хватит воображения — пока не придёт «заказчик», тот, кто всё организовал. Вот только, Иорвет этот договор не подписывал. Как только состояние улучшится, эльф тут же уйдет, растает туманом на рассвете. Хватит с него плащей и кинжалов*. «Если узнать, чем их «приманили», можно будет поторговаться» — подумал Иорвет, укладываясь на кровать. Невольно вспомнился издевательский реверанс, исполненный Керой пару часов назад. Сама того не зная, она дала ему подсказку своим нарядом: теперь эльф был уверен, что как минимум, трое из пяти бардов имеют богатый опыт работы на «теневой стороне» города. Вольха в расчёт можно не брать — он завязан по долгу службы. У Мейстера печать на лбу «законопослушный горожанин», с ним ловить нечего. Эльф готов поспорить на последний лембас, этот anad'marbh* осуждающе кривится, когда остальные обсуждают свои дела. Катц и Мирта — тёмные лошадки, о которых информации толком нет. Первый — отпрыск знатного рода, к Знающему не ходи. Грамотую речь не спрячешь за хамством, как и привычку держать осанку, мозоли на пальцах, нынешнюю работу и компанию. Иорвет не встречал кмета, таскающего лютню за спиной, обычно она становится атрибутом бунтующих дворянских детишек. Кроме того, герб семьи Катца можно рассмотреть на сургучных печатях с материнских писем. Расколотый колокол. О семье с таким гербом эльф никогда не слышал. Впрочем, он и не интересовался человеческой геральдикой. О знахарке Иорвет не знал ничего, кроме акцента. Едва заметный скеллигский — Мирта могла жить раньше на островах, в деревне неподалёку, либо в портовом городе. Последнее маловероятно, ибо тогда в её говоре можно было бы услышать и офирский, и ковирский, и дьявол-не-разберёт-какой. Кера — воровка. Слишком много о себе думает, но очень скованна: как только вопрос с их дракой решился, девка самоустранилась, предоставив общение остальным бардам. А эта любовь к пафосным жестам! Хотя, в лёгком кожаном доспехе, узких штанах и сапогах выглядит она… Занятно. Но всё же, шесть-из-десяти. «Это гадание ничего не стоит. Нужно больше информации».       Так, перескакивая с мысли на мысль, Иорвет провёл ещё несколько часов, пока небо за окном не посветлело. Дремота начала склонять эльфа на свою тёмную сторону, а он больше не сопротивлялся. Далеко-далеко послышался стук оконной рамы, возвестивший о возвращении Керы, но для него это не имело значения, ведь впереди ждало мирное море Морфея… Трудно сказать, сколько он пролежал, как неприкаянный шатаясь между сном и явью. С восходом солнца удерживать состояние полудрёмы стало сложнее, но эльф успешно справлялся с этой задачей, пока… — У-утро добрым не быва-а-Аае-ейе-э-эт*… А-ай, вкусный завтрак помогает! «Всё-таки ебанутые», — мысленно простонал Иорвет, услышав из-за двери вокальные рулады, старательно выводимые Катцем. Обычно человеческое пение вызывало у него отвращение, сколь чистыми не были голоса, а уж сейчас…       Бойко ударив по струнам, бард решительно открыл дверь, представая глазам эльфа во всей сомнительной красе. Высокий, смазливый, с широкими плечами, на одном — ещё одна рубашка, на другом — штаны, с лютней за спиной. Чёрные волосы коротко острижены, синие глаза блестят жизнелюбием, на лице никакой лишней растительности. Просто мечта всех человеческих женщин во плоти. Катц, двигаясь в странном ритме, подошёл к самой кровати, нисколько не опасаясь расплаты за «бережное» пробуждение, скинул на неё принесенную одежду, открывая свою тёмно-синюю рубашку, шёлковую, но будто истёршуюся, подпоясанную кожаным ремешком, и остановился напротив скоя’таэля. — Давай, вставай, нас ждут Великие-Дела-На-Благо-Общества! Иорвет покосился в его сторону краем глаза и снова уставился в стену, решив игнорировать. — Если кратко, это нормальный завтрак, экскурсия по территории с подробнейшими пояснениями и ответы на интересующие тебя вопросы. Конечно, все в курсе, что ты ещё вчера хорошенько пошарился по нашим спальням, но это не повод нарушать традиции. Не думаю, что ты нашел хоть что-то, заслуживающее внимание. Мейстер, кстати, на тебя здорово разозлился — ты ему все ноты перепутал. Никакой реакции. — Ау-у, Коммандос! Ты здесь? Катц помахал ладонью перед лицом эльфа. В ту же секунду, Иорвет хватает его за ворот и дёргает к себе. От неожиданности бард почти упал на колени, едва не уронив лютню. — Держи свои пальцы при себе, если не хочешь их внезапно потерять, — эту фразу эльф так ласково, что чуть не скривился. Увидев страх на лице барда, он удовлетворённо кивнул, картинно разжал пальцы, позволяя человеку упасть, и мысленно зашипел от боли в ранах. — Забери свои подачки, dh'oine, и верни ту одежду, в которой я пришёл. Последняя фраза получилась пафоснее, чем он ожидал, но этого хватило. Катц встал, отряхнул штаны, проверил лютню и, миролюбивым, можно сказать, всепрощающим тоном сказал: — Хорошо. А потом резко выпрямился, изобразил учтивый, но почему-то женский, придворный поклон, (левая нога за правую, руки в стороны, ладонями вниз, все как положено), единственно, не склонив головы, и спросил, с искренним беспокойством и серьёзностью семидесятилетнего гувернёра. — Надеюсь, Ваше Сиятельство не возражает против миски, которую я сейчас же принесу, дабы Вам было сподручнее блевать вчерашним ужином? Иорвет, ошарашенный резкой и разительной переменой, — у барда даже голос стал надтреснутым, как у старика — попытался придумать достойный ответ, но не успел. Представление ещё не закончилось. — Только учтите, Ваше-Оскорблённое-Сиятельство, что так же просто избавиться от использованных на вас мазей и прочих препаратов не получится, не говоря уже о моральном ущербе, нанесённом основному лечащему составу вашим слишком глубоким обмороком, — на одном дыхании произнёс Катц, и встряхнулся, «сбрасывая личину». — Так что давай не ебать мозги всем в радиусе пяти миль, а тупо и бесхитростно договоримся? Тем более, что наша помощь — не «подачка», а… — Я не просил вмешиваться. — Но позволил. Грубо говоря, ты мог остаться в клетке, или попытаться найти лекаря самостоятельно… — И умереть. — Иорвет криво ухмыляется, вспоминая, обстоятельства освобождения. Тогда его вырвал из забытья настойчивый, едва слышный скрежет отмычек, сражающихся с замком клетки, и обозленное шипение на эскайни*. После вчерашнего «знакомства», он догадывался, кто это мог быть. — И умереть, — кивает бард. — Откинуть копыта во славу гордости. Не ахти какой, но все же, выбор. И ты его сделал: сам пришёл к нам, своими ногами, никто тебя железным башмаком по яйцам не пинал, в тот момент, по крайней мере. Щ-щёлк! — и стальной капкан схватил Старого Лиса за случайно подставленную лапу. Ну что ж… Изящно, по-другому и не скажешь. — Какая… Великая честь, принимать от вас в дар свою жизнь, — съязвил эльф, скрестив руки на груди. Сначала он хотел просто врезать зарвавшемуся человеку, но, помня о болезненности вчерашней вспышки гнева, не рискнул. — Полагаю, это называется человечностью? — Не угадал. Это вклад в будущее. Возможно, даже в общее. Честно говоря, — бард невесело усмехнулся, копируя его позу, — мне тоже это не нравится. И ты мне не нравишься, сидх. Ты несешь опасность для всех, кто нашёл приют в «Мантикоре», намного большую, чем они сами себе смогут заработать. Но с таким риском мы уже научились справляться. А вот с людьми, приветствующими Охотников на ведьм, мы не поладим никогда. Все, кто умеет думать, могут догадаться, к чему ведут такие инициативы. — Дела dh'oine меня не касаются. — Иорвет выплюнул фразу ему в лицо, жалея, что слова не могут убивать. — Вы плодитесь как бешеные кролики, пытаетесь подогнать мир под своё ущербное представление, а когда не получается, хватаетесь за факелы и вилы, уничтожая всё, что видите. Но как только земля под ногами начинает гореть, вы тут же поднимаете вой до седьмого неба: «За что? В чём мы виноваты?», а самые умные заливают огонь кровью всех, до кого дотягиваются. И вот тогда, — Иорвет скалит зубы в мерзкой ухмылке, — тогда вы понимаете, что где-то ошиблись, но уже слишком поздно. Кровь не тушит пламя. Она заставляет его разгораться сильнее, и лишь Dana знает, как мне жаль, что я не увижу пепла вашего мира. И после этого ты будешь говорить мне об «общем будущем», бард? — Иорвет чувствует, как кровь разгоняется по жилам, как злоба сводит скулы, заставляя челюсти сжаться до желваков, и делает глубокий вдох. Он уже не смотрит на Катца, не желая видеть презрительную обиду, или, что еще хуже — жалость, опасаясь не удержаться от соблазна.       А бард молчит. Не подбирает аргументы, не оправдывает род человеческий и себя в том числе, захлебываясь слюной — знает, что бесполезно. Попробуйте объяснить убитому горем мужчине, что его жену пустили по кругу, ради поддержания морального духа солдат. Что? Она в хлеву повесилась? Ну, мужик, надо было лучше бабу выбирать, покрепче нервами. Расскажите матери, чем её сын заслужил ослепление и мучительную смерть на плахе. Комендант вроде и объяснил ситуацию: «Остроухие выродки должны подыхать зрелищно, а ты скажи спасибо, что сама жива осталась». Но в её ушах до конца недолгой уже жизни будут звучать хрипы и булькание крови в рассечённом горле, а через год она умрёт в постели, сожжённая болью и виной. Если после этого сердце не дрогнет, посмотрите вслед людям, покидающим свои дома, бегущим от армии своей страны, которая не защищает их от бандитов и захватчиков, но отбирает последнее. И лучше попасть в лапы гулей, чем смотреть, как копыта боевых лошадей топчут урожай, а потом, зимой, десятками копать могилы на погосте. Бард смотрит на эльфа, как на героя своей будущей песни, вбирая взглядом каждую мелочь, и, увидев в напряжённом силуэте отражение тысяч искалеченных, забытых эльфских и человеческих судеб, понимает, почему многие из «клиентов» Мантикоры вспоминали о Иорвете с восхищением, гордостью, и называли его настоящим Aen Seidhe. Вот только, их впечатления неприменимы для Катца: уж слишком они далеки от реальности, от того, что бард наблюдает перед собой. Скоя’таэли, которых он знал, видели воплощённое обещание, символ, но никак не Иорвета. В их условиях, условиях борьбы на собственное уничтожение, это даже хорошо.       Но Катц давно научился видеть глубже, чем позволено, и понимать больше, чем безопасно. Поэтому, усмирив фамильную гордость, вопящую о «поставлении эльфского отброса» на место, спокойно признаёт: — Ты прав, Iorveth, — Катц произнёс имя эльфа так, как оно должно звучать на Старшей Речи, чем заслужил удивлённый взгляд. — Отчасти. Может, когда-нибудь, мы с тобой на эту тему подискутируем, но не сейчас. — Что я вижу? Dh'oine не хочет доказывать превосходство своих бед над чужими? — Иорвет щурится, будто увидел в привычном предмете незнакомую деталь. — Беда у нас одна на всех, — Катц качнул головой, — а боль у каждого своя. М-да, я не за болтовнёй сюда шёл. Чтобы сразу все расставить по местам: хочешь ты того или нет, но с нами тебе куковать еще недели две, минимум. Решай: либо ты сам научишься ориентироваться в обстановке, либо мы по очереди ходим за тобой хвостиком, — бард с подчёркнуто-равнодушным видом протянул темно-зеленую рубашку, такую же, как на нём, только новее. Эльф хмыкнул, оценив щедрость. А ведь они серьёзно будут за ним ходить. Хвостиками. — Значит, свои штаны я больше не увижу, — полувопросительно уточнил он, беря рубаху двумя пальцами, будто боясь испачкаться. — Они висят на улице, можешь пойти, грустно повздыхать, сочинить элегию об отвалившейся грязи и предателях-вшах, или как это у вас, скоя’таэлей делается… Да, и вот эту прелесть, — он пальцем обрисовал повязку на голове, — лучше оставь здесь. Сегодня не должно быть никого лишнего, но мало ли.       Когда эльф понял, что Катц абсолютно серьёзен, то посчитал ниже своего достоинства что-либо отвечать. Вместо того, чтобы источать изящный сарказм, Иорвет взял алый платок с прикроватной тумбы и стал надевать его так медленно, как только возможно, постоянно поправляя прорези для ушей и ремень крепления. На это маленькое представление бард досадливо скривился: — Дела не мальчика, но мужа, — и отошёл к двери, всем видом показывая, что уйдёт отсюда только вместе со скоя’таэлем. «Из этого соглядатай куда лучше», — подумал Иорвет, надевая принесённую одежду так же неспешно. В какой-то момент эльф решил, что Катц не сдержится, даже успел предвкусить оскорбления и приготовить ответные. Но бард совершил над собой усилие, сдулся, как пенка, на вовремя убранном с огня, молоке. Чем заслужил одобрение и небольшие уступки со стороны Иорвета: «Он имеет шанс дорасти до человека». Натянув невысокие сапоги, которые обнаружились около кровати, эльф неторопливо поднялся. После вчерашней потасовки с девкой, а потом и вспышки злости, боль в руках и животе стала намного ощутимее. Но не показывать же это dh'oine. — Веди, taedh, — Иорвет даже развел руки в стороны, показывая, что готов.

***

      Следуя за бардом по полутёмному коридору, эльф испытывал странное чувство, которое можно было бы назвать ощущением спирали. Где-то он уже видел и спасателей, и благородные цели ради всех Aen Seidhe, и разговоры об общем будущем для народов… В гробу, наверное. «И всем-то я нужен», — саркастично подумал Иорвет, не зная, злиться ему или смеяться. Когда столько людей (читай, естественных врагов) вытягивают его задницу с Острова Яблонь, можно купаться в злорадстве. Но, если эти люди — музыканты, живущие и работающие в одной корчме… Барды — вестники, с их слов узнают о великих подвигах и злобных планах, они способны сделать из кмета — короля, а самого родовитого дворянина смешать с грязью парочкой вирш. Кроме того, из них получаются неплохие шпионы и доносчики. Те, кто должен быть «чистым» во славу Искусства и Музыки, на поверку удивительно легко отращивают крысиные хвосты, умудряясь сохранить власть над публикой. Так и получается: впускать, вроде как, нельзя, но и не впускать нельзя. Народ без развлечений начинает прилагать силы туда, куда не надо. В корчмах же, трактирах, тавернах и прочих кабаках всегда была, есть, и будет сокровищница для тех, кто ищет информацию. Их владельцы, при должном умении, получают власть, которая и не снилась имперским наместникам. Даже в поселениях dh'oine, просто по факту наличия, уважают двух жителей: старосту и корчмаря. Практика показывает, если нужно устроить бурю в народе, лавину недовольства, или же наоборот, отвлечь горячие головы от самоуправства — лучше места не найти. Две эти переменные встречаются в опасной близости от скромной персоны самого разыскиваемого скоя’таэля Севера, и Иорвет почти уверен, что не хочет знать результата подобного столкновения. — Итак, мы на первом этаже. Как ты вчера догадался, здесь находятся исключительно наши комнаты. Постояльцы расселяются наверху, их никогда не бывает много, а их шанс забрести в этот коридорчик ничтожен, как сговорчивость Мейстера в вопросах справедливости. К выходу из комнаты, Катц снова стал похож на балагура. Похоже, роль проводника ему приносила удовольствие. — Откуда уверенность? — скепсис Иорвета можно черпать ложкой. — Ты видел тут дверь на кухню? Не видел? — Бард подходит к стене у комнаты Вольха и, толкнув её, разворачивается на фоне хлынувшего света из открывшегося дверного проёма. — А она есть!.. Вдруг он замер, прислушиваясь к невнятным звукам из-за другой двери. Эльф давно их заметил: неуверенный лютневый перебор и дрожащий голос не совсем молодой женщины, не сказать, что высокий, но и низким его не назовёшь. Хотя, у dh'oine что голоса, что лица — всё одинаковое. На услышанное Катц отреагировал странно. Шепнул: «Кажется, Кера развлекается», и приник к двери.       — Кто-то говорил, что лишних людей не будет, — прошипел Иорвет.       — Когда я шёл к тебе, никого не было! — тихо огрызнулся бард, и замахал руками, требуя не шуметь. Иорвет покосился на него с превосходством, как счастливый обладатель хорошего слуха. Ох, знал бы эльф, что ему предстоит услышать… — Хорошо, в ноты вы попадаете. Теперь попробуйте вывести звук ближе. — Ча-аво? Куда ж ближе-то? В носу всё так и свербит! — Вот именно. А вы не должны чувствовать ни носа, ни гортани… — Каких еще Гор Тани?!       «О, Dana, и она вот с этим возится?», — подумал эльф, понимая, что, будь он сейчас на месте Керы, то вышел бы из себя уже после первой фразы неизвестной dh'oine. — Да ты мне всё чушь рассказываешь! Какие-то горы, какие-то Тани, объём-хуём, брехня одним словом, тьфу! Меня не надо учить петь, мне все соседи говорят, что хорошо получается! — Тогда зачем вы тратите моё время? — спокойно-спокойно поинтересовалась Кера. За дверью же, Катц заговорщически переглянулся с Иорветом, как бы говоря: «Смотри, что сейчас будет». — А показать песню принесла. Вы ж любите ельфов, всякие песенки про них, мне соседи рассказывали. А я хочу на сцене выступить, ну и сочинила кой-чо! Катц широко раскрыл глаза, в крайней степени удивления, но объяснять на этот раз ничего не стал. — Ну что ж… — судя по голосу, Кера улыбнулась. — Думаю, вашим соседям можно верить. Как она называется? — «Баллада о Торувьель и Исенгриме». Иорвета будто обожгло кипятком. Да как она… Эта грязная!.. На локте сомкнулись чьи-то пальцы, не позволяя открыть дверь и свернуть шею оборзевшей дуре. Которая уже начала петь! Расскажи мне быль, Торувьель, Торувьель. Кем был Фаоильтиарна-эльф…       От гнусавого, постоянно обрывающегося голоса эльфу почти физически стало плохо. Эта pavien не взяла чисто ни одной ноты, предпочитая барахтаться где-то между. Мелодия лютни раздражала неполнотой и «спотыканиями», когда пальцы исполнительницы никак не могли нашарить нужный аккорд. Вдобавок, у человечки оказалась отвратительная дикция и, на своё счастье, Иорвет не понял почти ни слова из того, что она посмела напеть, кроме имён. Когда она, наконец, заткнулась, эльф поймал себя на том, что трёт уши, будто пытаясь избавиться от мерзких звуков, и даже Катц пребывал в состоянии, близком к шоку. «Всё правильно, её не нужно учить. Мне хватит двух палок и верёвки — я её просто пристрелю». Из-за двери послышался шорох и беспорядочное бренчание, будто человечка быстро собиралась. — Ну шо, когда мне приходить? Вы только побыстрей решайте, у меня… — Сначала я вам кое-что поясню, вы же не против? — тон Керы был безукоризненно вежлив, кажется, она всё ещё улыбалась! — Всего несколько слов. Вот они: интонация, дыхание, текст. — И чо это значит? — Это значит, моя дорогая, — в её голосе мелькнуло наслаждение и тут же пропало, — что по всем этим параметрам вы… Пролетаете. Сделайте одолжение: забудьте сюда дорогу, по-крайней мере, пока не захотите научиться хоть чему-нибудь. — Э! Мы так не договаривались! — Pavien взревела, как взбесившийся кабан. — Хм? Тогда так. Во-первых: вы не попали ни в одну ноту, при этом, взяли минорную тональность, в которых петь сложнее, чем в мажорных. Знаете, то, что вы выбрали си-минор, а потом так настойчиво пытались попасть именно ко мне, наталкивает на мысли…       — Это любимая тональность Керы, — прошептал Катц, вслушиваясь в диалог, — причём настолько, что песня, написанная в си-миноре*, почти не имеет шансов не понравиться ей. И об этом, увы, хорошо известно. — Дальше — дыхание. Слишком шумное и частое, с большим расходом воздуха. Мало того, что текст становится невозможно собрать по фразам, так, ко всему прочему, слушать вас неприятно. Как будто вместе со звуком в зрителя летит песок. Вы сипите*, уважаемая, а это никуда не годится.       — Если бы только в сипе было дело, — вздохнул бард. — И, наконец, текст. Во-первых, вы его не проговариваете совершенно — уже в метре сложно что-либо понять, а что будет доноситься до последних столов я даже представлять не хочу. Во-вторых, и это последнее: всё одинаково. В вашем голосе нет оттенков, которые соответствовали бы тексту. Я вообще сомневаюсь, что это ваша песня. — Чо, думаешь, такая умная?! Я чо-та не слышала, чтоб ты сама выходила, всё пляшешь да по скрыпке елозишь, а ты выйди, да покажи! За дверью воцарилось молчание. Но ненадолго. — Начинайте. Я продолжу за Торувиэль.       И снова по тонкому слуху с визгом прокатывается куролиск. На таком фоне любой голос будет казаться идеалом. Признаться, Иорвету было любопытно, как сильно изменится звук, если применить к нему всё перечисленное девкой, но лицо его в этот момент выглядело абсолютно безучастным. После короткого перебора, Кера вступает, и Катц вздохнул с облегчением, даже эльф немного расслабился. Для начала девка изменила мелодию под свой голос, добавив нижних нот там, где это возможно. Потом расставила смысловые ударения, произнося одни слова чуть громче и затихая на других. Благодаря этому, её тембр наполнился эмоциями, оживляя сухие, и не очень-то логичные слова, подобно ручью, который вернулся в пересохшее русло. Голос Керы не был похож на голоса эльфок — зачастую резкие, как взвизг тетивы и скрежет старых ветвей, но и на голоса человеческих женщин — испорченные недовольством и необходимостью постоянно кричать — походил мало. Мягкий, открытый, сильный, идеально подходящий для сказителя баллад. Пропетые девкой низкие ноты Иорвет чувствовал в своей груди, как лёгкую вибрацию прямо под рёбрами*, и теперь недоумённо прислушивался к себе, ловя незнакомое ощущение. Одним только голосом Кера успокаивает раздражённые нервы, рисует перед глазами картины мирной жизни, а может и не картины, а воспоминания. Благоговение, с которым она произнесла имена Девы Полей, радостное упоение на словах о чудесном мире… Жили мы, не считая веков На земле, нам Девой данной. Было слово её закон. Данамэби, Маэбдах Дана! И был весь мир как сон, И как мечта чудесен. Цвела земля от слов Её зеленых песен.       …мгновенно исчезают, как сухие листья в костре. Голос больше не мягок. Он бьёт словами, их чётким произношением, отвоёвывая каждый звук в кровавом бою, вырастая в громкости с каждой фразой. Упоминание скоя’таэлей обжигает такими яркими яростью и презрением, что они кажутся слишком личными, а запрет на песни — ядовитым пренебрежением. Только шла волна ваших род за родом. Грудь земли калеча хуже злых метелей. Были эльфы вольным народом, Превратились в скоя’таэлей! И не пой о том, что мы Задолжали время вам, ваш мир — На лице любимого шрам!* Лютня прозвенела еще несколько секунд, затем всё стихло. — Ну и чо? Я так же спела, даже лучше! — Значит, вам тут тем более делать нечего, — в голосе Керы проявилось напряжение. — Мы вас не можем ничему научить, раз вы уверены, что всё умеете. Желаю удачи.       Когда послышался деревянный удар и дверной скрип, вперемешку с обиженными воплями о шарлатанах и их родственниках, куда почему-то отнеслись и «троллева мать» и Леший с бесом, и ещё много всякой нечисти, девка, наконец, соизволила обратить внимание на тайных зрителей, и крикнула: «Выходите уже!». В тот же момент, Катц отлип от замочной скважины и торжественно открыл дверь с ноги, влетая в зал как вестник мира. — Золотце, ты — герой! — провозгласил он, приветственно распахивая руки. Иорвет спустился за ним хмурой тенью, попутно осматриваясь. Забавно, что этот зал, с его столами, барной стойкой и полками, уставленными выпивкой, был так похож на прочие виденные им таверны, и отличался от них, как солнце от коровьего дерьма. Светлый, благодаря множеству окон, уютный и чистый, не загаженный вонью немытых человеческих тел, он произвёл на эльфа хорошее впечатление. В помещении чувствовался простор, но, может, это только из-за отсутствия посетителей. У стены барды построили сцену. Прямо над ней, с балок, свисала тёмная драпировка и подобие занавеса — хитро обязанный веревками отрезок ткани бордового цвета. — Ой, иди в пень, — раздражённо отмахнулась девка. Сонная, растрёпанная и оскорблённая в лучших профессиональных чувствах, она сидела на одном из столов, сгорбившись, как человек, всю ночь таскавший мешки с песком, и качала босыми ногами. И вид её внушал бы сочувствие и понимание, если бы волосы выглядели так же жалко. Но вопреки всему, кудри, похожие на пушистое тёмное облако, окутывали Керу до плеч, ловя солнечные лучи, и вспыхивая под ними медовым золотом. Злость и обида в окружении теплого ореола казались нелепой шуткой и не могли вызвать что-то серьёзнее скупой улыбки. — Вот если бы я попыталась уломать её на обучение, а не отгоняла… Голос-то сильный, а слух поправить можно. — Кера потерла глаза, и, заметив эльфа, протянула, — доброго утра, Иор-рвет.       Тот сухо кивнул, не оценив вялую, как варёные водоросли, ехидцу в приветствии, и смерил её почти безразличным взглядом. Ну да, так и есть, сквозь волосы проглядывают острые кончики ушей. Каждое движение Керы сопровождалось едва слышным, мелодичным звоном, чему эльф нашёл объяснение довольно быстро — тонкий браслет с крохотными колокольчиками, обвивший левую щиколотку. — Слух можно, а такое самомнение — вряд ли, — заметил Катц, — если бы ты её уломала, то сама бы и занималась, причём не факт, что хоть что-нибудь получилось. Ей сколько лет? Тридцать, плюс два в водочном угаре? — Где-то около.  — Ну вот. То, что голос сильный, это только полдела. Что мы, а в частности, ты и Мейстер, как главные наши специалисты по пению, сможете с силищей этой упрямой сделать? Да и потом… Давай по-честному, ты думаешь, на её выступление кто-нибудь придёт? И останется? — Как всегда, ты прав, — девка вздохнула, — после этой её… «Песни», я себя чувствовала так, будто все ночные горшки города на свою голову собрала. Но ведь она зачем-то пришла… Хотела выйти на сцену… — Поплачь и сочини балладу о притеснении женщин-поэтов. Ведь так у вас, бардов, делается? — язвительно откликнулся Иорвет, отвлекаясь от рассматривания шедевра таксидермической мысли, висящего на стене за стойкой корчмаря: головы льва, оскалившегося в рыке. Катц кашлянул, скрыв смешок, догадываясь, что камень предназначался его огороду. — Не-не-не-не, и думать забудь! Подложишь такую свинью всему миру искусства, что… — Н-да? Тем, что напишу балладу? — она подняла брови в притворном недоумении. — Вообще-то, в юридической практике это называется «создать прецедент». Вот напишешь ты такую балладу, а потом каждый пройдоха сможет сказать, что его притесняют, оскорбляют и травмируют глубокодуховный внутренний мир! А ему просто сказали, что заляпать картину геометрией на синем фоне — это ещё не искусство. — Провидец хренов, — беззлобно фыркнула девка, спрыгнув со стола. Колокольчики на ноге мелодично зазвенели. — Вы сейчас во двор? Подождите меня, ладно? Я возьму кости. Ей хватило нескольких секунд, чтобы скрыться за неприметной дверью у торгового места, только взметнулся подол юбки. — Кости? — Иорвет повернулся к барду, ожидая ответа. Как и ожидалось, Катц предпочел напустить туману, провыв «Лучше один раз уви-идеть!» с загадочным выражением хитрой рожи. Они пошли следом за Керой, и эльф рассудил, что дверь во двор, она же чёрный вход, находится на кухне. Учитывая, что Лютик в своих указаниях упомянул именно этот путь, а ещё то, что эльфа в подвал тащили явно не на виду у хреновой тучи выпивох, такой вывод выглядел самым логичным. Иорвет скривился. Воспоминания о побеге подкинули то, что он старался забыть, не собираясь ввязываться в «благородное дело», которое — даже гадать не нужно — окончится предательством, перечеркивая все благие намерения. Но сообщение, переданное Лютиком пульсировало в его голове, билось набатом, наливая кровью то, что осталось от надежды, вопреки опыту и разуму.       «Рискнешь отстроить Верген?»