Наша любовь — звезда

Наша любовь как звезда; Она мерцает Как свет, который бесконечен.

***** Этот сон берёт начало в иллюзии, рождённой памятью. Я снова молод, мускулы мои упруги, а на коже нет старческих пятен или других явных признаков возраста. Жизнь и красота пропитывают меня до мозга костей. Пространство позади кровати теряется в тумане, но бельё на постели, белое с нежными жёлтыми цветами, знакомо. Я узнал бы эти цветы по неповторимому аромату — цитрусового мыла Мафалды и моря — просто проведя по ним пальцами. Распростёртый на этих простынях Элио словно излучает сияние, завитки волос, смоченных потом, прилипают к его нахмуренным бровям. Его тело раскраснелось, такое покорное; он дышит прерывисто и совершенно одурел от похоти. Меня переполняет причудливая смесь нежности и вожделения; она изгоняет тоску, очень часто сопровождающую такие сны. Вокруг и внутри меня сокрушающий жар. Ночной воздух. Кожа Элио. Он податлив, из полусомкнутых губ вырываются всхлипы, как у того, кто ещё не достиг пика, но вот-вот соскользнёт к блаженной развязке. В подобные моменты Элио наиболее уязвим и готов на всё. — Перевернись, — говорю я во сне с высоты своего роста. Элио смаргивает, его руки яростно мечутся над грудью, будто пытаясь нащупать в дымке моё тело. — Перевернись, — повторяю я. Он повинуется с неземной грацией полностью затраханного. Я бы поклялся, что могу ощутить под ладонями полушария его задницы, почувствовать вкус пота, стекающего по спине, когда я прослеживаю позвоночник кончиком языка. Что могу слышать, как сорванно, взахлёб, он дышит, когда мой язык спускается ниже, вторгается в щель и пробует на вкус те места, которых ранее касались только мои пальцы и член. — Что ты творишь? — изумлённый вопрос того, кому никогда раньше такого не делали или кто не думал, что это вообще возможно. Я снова мягко провожу языком и на пробу проникаю глубже. Элио издаёт стон. — Хочешь, чтобы я остановился? — Чёрт, нет! Я начинаю осознавать прижатое ко мне тело — другое, в равной степени знакомое. Оно крепче, плотнее, но не везде: округлости там, где должно быть плоско — задница, талия — и мягкий живот. Не суть важно. Мои бёдра притираются к этому реальному телу, благосклонно обещающему дать выход распирающей меня эрекции. Мои руки блуждают под тёплым одеялом… только затем, чтобы их оттолкнули. — Оливер, — говорит она. Она. Стефани. — Остановись, мальчики проснутся в любую секунду. Однако она улыбается. Возможно, я ещё смогу переубедить её. — А я быстренько, — отвечаю я, ухмыляясь ей в лопатки. Я обнимаю её и потираюсь бёдрами, просто чтобы показать, как велика проблема. Ей не нужно знать, из-за каких фантазий о прошлых любовниках она возникла. — Оливер, — повторяет она мягко, но решительно. Я хмыкаю и целую шею, проскальзывая рукой под пояс пижамы. — Не надо. — Ладно тебе, столько времени уж прошло. — Хватит, — резко обрывает она и вцепляется в моё запястье. В одно мгновение я возвращаюсь к действительности, прекращаю обнимать её и перекатываюсь на спину. Она поворачивается и обнимает себя под одеялом жестом защиты. — Извини, я просто... может, вечером? — Угу, может, — пальцами обеих рук я зачёсываю волосы назад. Меня отвергла серая мышка, второй сорт, которую я сначала даже всерьёз и не хотел. Я откидываю простыню, не делая никаких попыток скрыть эрегированный член, оттягивающий боксеры. Дойти до ванной — задача на пару шагов для моих длинных ног, поэтому через несколько секунд я остаюсь в одиночестве, захлопнув за собой дверь и включив душ. От собственной руки я кончаю быстро, молча и без интереса; я не думаю ни о холодности жены, ни о снах, которые меня так возбудили, — ни о ком вообще не думаю. Я смываю остатки эякулята и со вздохом подставляю голову под струю воды. Лето тянулось долго. Всего один курс лекций на время летних каникул, и сыновья сутки напролёт дома, и так каждый день, — за исключением двух недель, когда мы отправили их в летний лагерь в штате Мэн. В избытке времени для семьи. И хотя сперва эта концепция была замечательной, на надраенной до блеска латуни начинает появляться серый налёт. Как всякий, попавший в круговерть бесконечных семейных дел, в которой мы существовали столько лет, я с нетерпением жду начала семестра. В любой день студенты вернутся в город, Уотермэн-авеню, пересекающая кампус, переполнится пешеходами, а очередь за чашкой приличного кофе в студенческом клубе станет безумной. И в один прекрасный день сюда переедет Элио. Станет соседом, коллегой, а не просто увядшей памятью, кем-то, кто привнёс в мою жизнь яркие блестящие краски затем только, чтобы потом последовали месяцы и годы разлуки. С тех пор, как Элио неожиданно посетил меня почти десять месяцев назад, мы поддерживали общение, хотя и нерегулярное, от случая к случаю. Электронные письма относительно лучших городских риелторов, рекомендации насчёт грузчиков. Быстрый перекус в тот день, когда он приехал поближе взглянуть на свой новый дом, и телефонный разговор, когда он проезжал через город с попутным трейлером, отправляясь на лето в Б. Не уверен, следовало ли мне ожидать большего. Чего-нибудь вроде послания от Элио: этот переход от полной разобщённости к большей близости, вполне возможно, изменит его жизнь в той же мере, в какой, по-видимому, изменит и мою. Я выключаю душ и накидываю лёгкую льняную рубашку с пуговицами на воротничке; стиль непринуждённый, но всё-таки для работы сойдёт. Сыновья и в самом деле просыпаются к тому времени, как я спускаюсь, и Стефани приветствует меня чашкой кофе и поцелуем раскаяния. Я возвращаю поцелуй, разряжая обстановку. Так поступает хороший муж. В конце концов, я не могу держать обиду за то, что многие годы воспринималось как должное. Стеф сегодня в вечернюю смену, поэтому я пользуюсь шансом с утра сбежать из дома и отправиться в кампус. Кафедра античности занимает одну сторону основного четырёхугольного корпуса, массивного здания старой постройки. Это сочетание классической архитектуры, красного кирпича, колонн, плюща, — словом, всех стереотипов. Внутри длинных узких пересекающихся коридоров стоит запах плесени; отчасти из-за книг, отчасти из-за ковров, которые, думается мне, не менялись с поры президентства Эйзенхауэра. Alma mater тех традиционных областей обучения и дисциплин, которые даже студенты Платоновской академии могли бы признать за свои — философии, истории, религиоведения, изящной словесности и тому подобных. Мне нужно заглянуть по делу на кафедру английского языка и литературы, и ради этого я выхожу из лифта двумя этажами раньше. Я прогуливаюсь по коридору с видом полнейшей незаинтересованности, на самом же деле наблюдаю за кабинетом на восточной стороне здания; сначала его освободил предыдущий обитатель, затем там заново покрасили и, наконец, снабдили новой табличкой на двери. «Д-р Элио Перлман, поэзия романтизма, руководитель переводческой программы по литературе» Когда я впервые увидел эту табличку, она не показалась мне реальной. Его имя. Я едва сумел устоять перед соблазном провести пару раз пальцами по рельефной надписи. Этим летом я хожу мимо этой двери так часто, что не сразу замечаю — за рифлёным стеклом горит свет, и в коридор выплывают звуки сонаты Скарлатти для клавесина, которую кто-то прослушивает через динамики. Он здесь. Я стучу. — Да, — сказано безразличным тоном того, кого отрывают от дела. Когда я открываю дверь, Элио стоит на стуле вполоборота ко мне и расставляет какие-то книги на самой верхней полке. Он в джинсах и свободной футболке, мягкая ткань которой собирается складками между лопатками. Он загорел, лицо его гладко выбрито, ведь на дворе лето, в конце-то концов. — Утро, Проф, — говорю я, и широкая улыбка, которую он мне посылает, поворачиваясь, вторит моей собственной. — Оливер. Осторожно спустившись, он идёт ко мне, перешагивая через коробки и отпихивая некоторые с дороги. Наше объятие долгое и тёплое. Это объятие двух людей, на самом деле счастливых от того, что вновь встретились. Я чувствую, как он на мгновение утыкается лицом мне в плечо, прежде чем отступить и подбочениться. — Когда приехал? — спрашиваю я. — Около недели назад, — я стараюсь не позволить своей реакции отразиться на лице. — Чуть умом не тронулся, знакомясь с направлениями факультета и кафедры. Боже, Дин Картрайт ударился в политику, так? А это всё, что я успел сделать к сегодняшнему дню, — он обводит рукой царящий вокруг хаос. — Ты должен был дать знать мне. Я мог бы тебе помочь. — Я нанял грузчиков, — он выпаливает это слишком быстро. Мы одновременно приходим к осознанию одного и того же: это действительно происходит. Не просто украденный вечер, когда мы кайфовали от слишком большого количества выпитого и от того, что, наконец, видимся снова, или даже не озарённые солнцем воспоминания о романе, какой случается лишь раз в жизни и память о котором запечатлена всего в нескольких шагах отсюда — репродукция и почтовая открытка гордо выставлены на всеобщее обозрение на стене моего кабинета, потому что никто в мире, кроме Элио, не поймёт их значения. Нет, жизнь, карьера, будущее, память, — вот что перемешивается в отрезвляющем утреннем свете, льющемся сквозь окна кабинета Элио, том же самом свете, который заливает мой кабинет парой этажей выше и играет на завитках, обрамляющих сильно повзрослевшее, но по-прежнему какое-то мягкое лицо Элио. Он почёсывает бровь и коротко переводит дыхание, а потом говорит: — Не хотел вмешиваться в ваши планы на лето или ещё во что-то, потому и не звонил. И не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным освободить в своей жизни место для меня. — А тебе никогда не приходило в голову, что, может быть, я хочу освободить для тебя место? Я делаю шаг к нему, и Элио отшатывается. Слишком поспешно, даже преждевременно, но так и должно быть. — Ты бывал в центре? — меняя тему, задаю я вопрос. — Мы могли бы чуть погодя сходить на ланч. Показать мои любимые места? Показать город? — Хотелось бы, спасибо, — судя по улыбке, он немного возбуждён, и я не думаю о своём утреннем сне. По крайней мере, стараюсь не думать. Ни один из нас не упоминает об этом, но когда пару часов спустя мы бродим по улицам нашего теперь общего обиталища, невозможно не увидеть сходства между этим днём и первым совместным днём в Б. Неспешный перекус на свежем воздухе, остановка у художественного музея, затем — для того, чтобы выпить кофе. Даже погода конца августа в Новой Англии смахивает на погоду середины июня в Италии, и всё, чего не хватает — дорог через сосновый лес, велосипедов и морского прибоя. За болтовнёй о том о сём я ловлю на себе его взгляды. В Италии разница в возрасте, хотя и не достаточная для того, чтобы совсем меня урезонить, была очевидной. Я уже пережил то, что ему просто ещё не представилось шанса испытать. Но теперь у каждого за плечами такие долгие параллельные тропы — аспирантура, защита докторской степени, первые собеседования, освоение в должности, нелепые начальники, издатели или даже просто люди не первой молодости, обыватели в той же фазе жизни, что и мы. Я чувствую, что мы могли бы проговорить вечность; я слишком хорошо помню, что Элио сразу мне понравился, ещё до того, как я полюбил его. — Ты по-прежнему бегаешь по утрам? — спрашиваю я. Мой бумажный стаканчик из-под кофе уже давно пуст, но я продолжаю держаться за него, как будто, выбросив, показал бы, что хотел бы так же поступить и с самим Элио. — Само собой, — говорит он с усмешкой, словно я должен был догадаться об этом по тому, в какой прекрасной форме он до сих пор находится. — Этим летом я бегал ежедневно. — Прежней дорогой? — Прежней дорогой, — повторяет он. Звучит задумчиво. Я предлагаю встретиться на следующее утро — и пораньше, чтобы я мог показать ему кое-какие свои излюбленные беговые маршруты, петляющие вокруг кампуса. Он говорит, что это выглядит как отличный план, и мы расстаёмся с простым: «Тогда до встречи». Странно, но этому прощанию не хватает какой-то привычной тоски, повторяющихся раз за разом сожалений.