Наша любовь — звезда

Когда я приезжаю домой, то обнаруживаю сыновей на улице, беззаботно играющих под кольцом на гараже в некое подобие баскетбола. Судя по всему, они затеяли игру ради меня — как только увидели, что моя машина заворачивает за угол. — Мама в ярости, — произносит Адам, когда я открываю водительскую дверь. Этим летом у него начал ломаться голос, в силу чего эти слова звучат крайне зловеще. Только теперь я бросаю взгляд на часы и понимаю, насколько запоздал. Стеф выходит из дома ещё до того, как я делаю хотя бы один шаг по подъездной дорожке. На ней медицинская одежда, волосы подобраны в плотный высокий узел, через плечо — дамская сумочка. — Я тебе пять раз звонила. — До начала смены ещё полчаса. Ты не опоздаешь. Она кидает на меня взгляд исподлобья, словно мои слова прозвучали как оправдание отсутствия целый день. — Возникла проблема с мистером Хеннесси. Меня вызвали раньше, потому что он позволял лечить себя только мне... — Говорил же тебе иди! — прерывает её Адам, прижимая баскетбольный мяч к бедру. — Мне почти четырнадцать, я сам могу, чёрт возьми, присмотреть за Джейком… — Следи за языком! — кричим мы в унисон. Наш старший сын преисполнен высокомерия — и это ничто иное, как попытка скрыть, насколько он принимает всё близко к сердцу; механизм, который мне слишком хорошо знаком по собственному молодому Я. Никто не скажет тебе, что когда ты становишься отцом, дети наследуют не только твою внешность. Адам буркает: — Неважно, — хватает младшего брата за рукав и тянет в дом. По правде говоря, мы со Стеф несколько расслабились в том, когда и при ком выплёскивать взаимное раздражение, и вообще не утруждаем себя скрывать его, как привыкли. Я знаю из первых рук, насколько эта напряжённость влияет на Адама; она влияет на обоих сыновей, но на него особенно. Я вижу, как он смотрит на меня в такие моменты — как тот, кого я подвожу. Мы также стали очень искусны в усмирении порывов озлобленности ради общего мира, что означает: маленькие колючки становятся больше и острее, а проблемы никогда не решаются в корне. Обида разъела нас, как кислота — древнюю бумагу, делая нас дёргаными и склонными к истерике в большей мере, чем когда-либо прежде. — Прости, — отвечаю я, и плечи Стеф поникают. Сумочка соскальзывает, и она ловит её за ремень. — Где ты был? — Приехал Элио, и я захватил его с собой в центр. Мы там обедали. — Элио? Поведение жены полностью меняется. По какой-то причине она совершенно им покорена, несмотря на то, что их общение носит ограниченный характер. Возможно, она чувствует себя ближе ко мне, если тоже любит его, как будто её впускают в ту часть моего незабываемого прошлого, которое я оставил в относительной недосказанности. Или, возможно, просто потому, что он очаровательный итальянец с хорошими манерами и эффектной улыбкой, перед которой не может устоять никто. — Он нормально устроился? — Мы собираемся утром на пробежку. — Здорово, — она касается моего локтя, проводит вниз и ловит пальцами моё запястье. Я сжимаю её ладонь в своей, позволяя нашим пальцам сплестись. Я нахожу утешение в этом привычном прикосновении и вспоминаю слащавые стишки, которые она хотела прочесть на нашей свадьбе. Что-то о том, что «это руки твоего лучшего друга». Помню время, когда это было правдой. Ёе глаза задерживаются на наших соединённых руках. Я хочу сказать что-нибудь, чтобы смягчить момент, чтобы попытаться что-то склеить, даже если склейка — я знаю — долго не продержится. — На ужин я ничего не готовила, — говорит она, поворачиваясь к своей машине. Её последняя реплика как снежок, попавший прямо в грудь. Я иду в дом и нахожу мальчиков на диване перед телевизором, громкость на котором привёрнута, вероятно, чтобы они могли подслушивать. Адам взирает на меня, а Джейк — на старшего брата. Я хлопаю в ладоши, чувствуя бессилие: — Давайте закажем пиццу. ***** Мне нелегко найти подходящего напарника для пробежек, и не потому, что я от природы хороший бегун. Будучи столь высокого роста, я трачу один шаг на то, что требует двух или трёх шагов от среднестатистического человека. Стеф, фанатично желавшая сбросить набранный за время вынашивания ребёнка вес, после рождения Адама пробовала бегать со мной, но лишь расстроилась, сказав, что я не смогу бегать достаточно медленно для неё. Наверное, это правда. Первый раз мы с Элио совершаем пробежку утром, когда солнце ещё выше деревьев не поднялось. Элио только встал и обошёлся пока без душа, волосы его встрёпаны, кожа пахнет постелью, и что-то интимное чувствуется в том, как синхронно опускаются наши ноги на землю. Мы пробегаем четыре мили, петляя по кампусу, а затем вниз по реке. Потом возвращаемся на парковку; наше дыхание восстанавливается, выступившие капли пота засыхают на бровях. — Вчера я говорил с матерью. Она шлёт тебе свою любовь. — Как она? Элио улавливает нотки обеспокоенности в моём голосе и издаёт уклончивый звук — ни плохо, ни хорошо. — Ей бы приехать в гости. Он смеётся: — Честно говоря, не уверен, хорошая ли это мысль. Она проводит всё больше и больше времени в Б. и всё меньше в Милане или в разъездах. Она чувствует себя ближе к отцу, когда она там. Кроме того, она не была всецело «за» мой переезд сюда. — Почему? — Думаю, она тревожится, — он бросает на меня смущённый взгляд. — Что, из-за меня? — Она моя мать. Она помнит, как было после твоего отъезда. Могу сказать, что он почти сразу пожалел о своих словах, как если бы затронул тему, которую мы до сегодняшнего дня по взаимному молчаливому договору избегали затрагивать. Но я любопытен, и мазохист к тому же, раз счастлив растравить старые раны. — На что это было похоже? — На безмолвие, — отвечает он, — жуткое. Ему не нужно пояснять. Я чувствовал то же самое в перенаселённом безумствующем Нью-Йорке. — Твои родители хотя бы отдалённо, но представляли, что произошло, и подставили бы плечо. Не было никого, с кем я мог бы о тебе поговорить. Мы молча проходим несколько шагов, обмениваясь быстрым "доброе утро" с другим бегуном с собакой. Затем он задаёт вопрос, тон которого я бы определил как риторический: — О тебе никто не знает? Я продолжаю смотреть вдаль, но чувствую его взгляд на себе и просто качаю головой: — Как-то вечером, когда основательно набрался, я проговорился друзьям из колледжа. Они приняли это спокойно, по большей части. — Включая твою жену? Он не использует имя. Мне это напомнило, как формулируют вопросы психотерапевты — беспристрастно, истинно аналитически. — Нет. Она... она бы не поняла. Для неё есть только чёрное и белое. Кроме того, я не встречался со Стеф до окончания магистратуры, а к тому времени уже возникли... определённые виды на будущее. «Почему, ты думаешь, я так яростно тебе сопротивлялся?» — хочу я добавить, но не делаю этого, потому что предполагаю, что он уже докончил фразу про себя. — У твоих родителей или у тебя? — У всех. Могу только вообразить, с какой скоростью всё полетело бы кувырком с учётом Стеф и её крайне консервативных родителей. И моих крайне консервативных родителей, — ответил я. — Кстати, мам, пап, мистер и миссис Вельтман, прежде чем я женюсь на вашей дочери, вы должны знать, что я предпочитаю спать с мужчинами и даже заходил так далеко, что испытывал к ним глубокие чувства, но давайте просто не будем обращать на это внимания и займёмся свадебным меню, согласны? Думаю, жаркое из креветок, омаров и говядины подойдёт. Смех Элио безоблачен, как алая заря, по-прежнему заливающая после пробежки его щёки с веснушками, и этот смех заставляет меня улыбнуться тоже. Знает ли Элио, что ради него я сказал о «глубоких чувствах»? Знает ли, что в этот самый момент я решил, что не хочу, чтобы наше прошлое было чем-то, от чего мы уклоняемся? Мы подходим к нашим автомобилям, припаркованным рядышком. Элио наклоняется за привязанными к шнуркам ключами. — Думаю, наихудшим для меня было, когда прекратилась переписка, — Элио выпрямляется во весь рост, не готовый к этому заявлению. Он склоняет голову, задумчиво морща лоб. — Ну, это ж проще пареной репы, извини за такое выражение. Ты… переставал быть частью меня, — пояснил я. — И я стал тянуть время. Я знал, что скоро настанет день, когда один напишет, а другой просто не ответит. Казалось тогда, я второй раз его окончательно теряю, только на этот раз не со скоростью оторвавшего нас друг от друга реактивного лайнера, а по кусочкам. Слово за словом. Как медленное удушение. Я был женат уже почти год, я больше не имел права претендовать на него как на что-то «моё». Я должен был отпустить его, и тот, каким я был с ним, исчез. — Вот поэтому последнее письмо я отправил тебе в Италию. — Мне всегда было интересно, почему ты так поступил, — сказал Элио, тыча в меня ключом от машины. — Я предполагал, тебе неохота было запоминать, что я перебрался в Штаты. — Нет, Элио, — покачал я головой, глядя под ноги, чтобы скрыть притворно-застенчивую улыбку; в то время я слишком остро чувствовал его близость. — Я подумал, чем дольше письмо до тебя идёт, тем дольше я могу жить так, словно на самом деле ничего ещё не закончилось. Он сцепляет руки за спиной. Его тело покачивается взад и вперёд, а губы складываются в мальчишескую улыбку. — И тем не менее вот он я. Я смелею и протягиваю руку. Мои пальцы ловят свободную футболку за подол и тянут. Осязаемое доказательство. — Вот он ты.