Наша любовь — звезда

Твоя любовь всем очевидна, Я на этом настаиваю. Разве ж мы не женаты? Я не буду жить в темноте, хватит, Это не обещание — это просто так и есть.

***** Я хочу пить и пить, пока не потеряю способность мыслить. Я хочу засесть в кабинете и плакать, пока слёзы не отмоют меня добела. Я хочу колотить что-нибудь, пока не рассажу кулаки в кровь. Я хочу пойти на пробежку и никогда с неё не вернуться. Я хочу кричать. Я хочу воззвать к мистеру Перлману, поскольку он один может дать мне все ответы. Я хочу быть со Стеф так, как тогда, когда мы только поженились, и мне не казалось, что я притворяюсь. Я хочу, чтобы мне снова стало двадцать четыре, и пройти стажировку в Афинах, как мне предлагали. Я хочу взять на руки сыновей как раньше, когда они были маленькими, и рассказать им, до чего мне жаль, что я оказался настолько полным раздолбаем. Больше всего на свете я хочу пойти к Элио и всё исправить. Вместо этого я иду домой. Что ещё мне остаётся? Я симулирую аппетит за ужином, чувствуя себя больным и выжатым, как лимон, на грани истерики. Джейк не обращает особого внимания на то, что когда я предлагаю уложить его спать, то сжимаю в объятиях чересчур крепко. Но Адам, когда я на несколько минут дольше, чем обычно, задерживаюсь в дверях его комнаты и наблюдаю за тем, как он читает, бросает на меня понимающий взгляд, и прикроватная лампа мягко освещает черты его взрослеющего лица. Однажды я поговорю с ним так, как говорят со взрослым, найду способ всё объяснить, но сегодня мне просто нужно думать о нём как о мальчишке. Стеф поджидает меня в спальне, сидя по-турецки посередине кровати. Я прохожу мимо неё прямо в ванную, надеясь, что хватит и такого сигнала о том, что я не в настроении. Но она по-прежнему сидит в той же позе, когда через несколько минут я выхожу, приняв душ и почистив зубы. — Мы больше не общаемся, — замечает она, нервно теребя край пижамных штанов. Могу сказать, что даже такое заявление требует некоторого нахальства. Я стою со своей стороны кровати и тру усталое лицо руками: — Мы можем не затевать этого разговора сегодня, пожалуйста? — Нет, Оливер. Что-то явно не так. — Кто сказал, что что-то не так? Она смотрит на меня многозначительным взглядом и не менее нарочито хмыкает, будто способна разглядеть моё отчаяние так же отчётливо, как если бы на мне был надет кричаще-яркий костюм. — Когда в последний раз мы говорили о чём-нибудь действительно важном? Я прикрываю глаза. Хотел бы я, чтобы она перестала меня ободрять, потому что знаю, — если начну говорить, то не остановлюсь, пока не выволоку всё на свет Божий. Я сейчас как оголённый провод, готовый заискрить; не в таком состоянии нужно начинать разговоры, которые, вполне возможно, перевернут жизнь и разрушат брак, ведь не в таком же? С детьми, спящими дальше по коридору, надетыми на ночь шерстяными носками с дыркой на пятке и оставшимся во рту привкусом зубной пасты. — Скажи, что не так. От её хнычущего тона провод замыкает. — Отлично! — рявкаю я. — Хочешь поговорить?! — она указывает на свободный край кровати. Я сажусь: — Давай тогда поговорим о моём лете в Италии. — Зачем? — поспешно заданный вопрос того, кто думает, что ему уже известно всё. — Ты знаешь, что у меня был кто-то тем летом. Она закатывает глаза: — Это же очевидно. — Что ж, я никогда не говорил тебе, что это был не просто курортный роман — мы влюбились друг в друга. Даже больше, чем влюбились... Знаешь, когда ты маленький ребёнок и впервые встречаешь кого-то, и у этого кого-то такое же имя, как у тебя, или дни рождения у вас в один и тот же день, или на нём надета такая же рубашка, как на тебе? И внезапно тебя осеняет: кто-то в этом огромном мире может быть таким же, как ты, и всё же не тобой? Я никогда не чувствовал себя до такой степени на одной волне с кем-нибудь, никогда в жизни. Это было что-то космическое. Что-то, что даётся лишь раз в жизни. Говорить так жестоко, я понимаю. Однако она стойко сносит это, лишь подбородок слегка дрожит. — Мы в последний раз поцеловались в туалетной комнате римского вокзала, а менее чем через сутки я был в Нью-Йорке. Мы с тобой снова встретились через пару недель после моего возвращения и спустя несколько месяцев обручились. И всё то время я носил траур по самым важным отношениям в моей жизни. Она смотрит на меня, казалось бы, с равнодушием: — И какой в этом смысл? Это было шестнадцать лет назад, Оливер. Я хмуро улыбаюсь. Шестнадцать лет. Или только этим утром. — Как думаешь, не странно ли, что я никогда не рассказывал об этом тебе? О человеке, с которым был прямо перед тобой? Никогда не говорил, как много это для меня значило, не называл имени, не показывал фото, где мы вместе? Я имею в виду, что знаю всё о твоих бывших парнях. Иисусе, да кое-кто из них даже на нашей свадьбе был. Почему ты даже не подумала спросить, кто бы это мог быть? Она что-то бормочет. — Что ты сказала?! — рявкаю я опять. — Потому что мне это не нужно было! — повторяет она громче, вскидывает голову, и на её лице возникает улыбка, зловещая, как у какого-нибудь злодея из мультфильмов. Её слова как медленно настигающее откровение. — Ты думал, что я не знала о тебе? Того, что знала всегда? О, Оливер. Мою грудь словно простреливают навылет отлитой изо льда пулей. Она знает? — Мама предупредила меня, когда у нас было первое свидание. Такой ослепительный красавец, как ты, — и с такой девушкой, как я? — она издаёт подавленный смешок, кокетливый, но самоуничижительный. — Она клялась, что ты только разобьёшь мне сердце. Но у меня был секрет. Я знала о тебе и твоих мужчинах... — звучит это так горько, что я ощущаю себя негодяем. — Я видела, какими глазами ты смотрел на парней твоего уровня, когда шёл по Виллидж, или на вечеринках. Совсем не такими, какими смотрел на меня или на любую другую девушку, если уж на то пошло. Почему, по-твоему, я так часто с тобой расставалась, Оливер? Я давала тебе так много возможностей... Я чувствую, будто историю моей жизни переписывают. — Но ты заверял, что любишь меня. И ты отличался от всех прочих, и мне это нравилось. Ты был открытым, и любил книги, и был заботливым, и я чувствовала себя, как за каменной стеной. Ты был моим лучшим другом, поэтому, конечно, я хотела выйти за тебя. И я не думала, что это важно, что ты на самом деле не хотел меня так же, как я хотела тебя. Я думала, что буду счастлива, пока ты у меня есть. И была счастлива долгое время. Действительно была. Тихие слёзы скатываются по её лицу, и я делаю то, что всегда делал, когда моя жена плакала — беру за руку. Она на миг задерживает дыхание, не ожидая от меня подобной поддержки, а затем сжимает обеими руками мою кисть. Мы долго молчим, если не считать её прерывистых вздохов. Я пытаюсь вспомнить то время, когда у неё зародились подозрения насчёт меня. Я действительно был столь легко читаем? Она страдала от своей тайны так же, как я страдал от своей? Мышцы предплечья устали так крепко сжимать руку жены, но я не могу отпустить её. Это напоминает мне, как я держал эту руку несколько часов, пока она рожала Адама, обливаясь потом и крича от боли ради этого чудесного подвига. Она казалась мне тогда такой красивой. И в нашей неумолимой честности тоже есть красота, даже если мы оба чувствуем, что она станет нашим концом. Мы полностью освобождены от необходимости утаивать что-то. Вот почему мне кажется, что это будет справедливо по отношению к нам обоим, когда прерываю молчание: — Это был Элио. Она смаргивает. — Я был с Элио. — О, — она выдёргивает руки и отодвигается: — Боже. Она содрогается и бледнеет, ощущая всю тяжесть моего предательства, и слезает с кровати. Это очень уж похоже на то, как Элио отстранился от меня сегодня утром. — Всё не должно было разрастись до таких колоссальных размеров, но я понял в первую же ночь, которую мы провели вместе, что Элио завладел мной так, как никто никогда не владел ни раньше, ни потом. И когда вернулся домой, я пытался, я действительно пытался просто запихнуть все эти чувства, всю эту красоту в какой-нибудь тёмный уголок сердца, будто этого никогда не было. И годами они жили там, спрятанные. Но потом, прошлой осенью, он появился, и та часть меня, которая всегда принадлежала ему, пробудилась. Я наблюдаю за тем, как ей завладевает весь ужас этого, как в её голове собираются, вставая на свои места, кусочки головоломки, и приобретают смысл все странности, которые до того не имели объяснения. — Ты с ним спишь. — Нет, — категорично заявляю я, но она не слушает. — В прошлый раз мы не пользовались презервативом. Мне нужно сдать анализы? Это добивает меня окончательно. Минута нашей бессловесной общности сметена в мгновение ока, стёрта этой злобно-яростной реакцией. И я думаю: именно из-за неё ничего между нами уже нельзя исправить. — Я не спал с ним, Стеф, прояви хоть немного уважения ко мне, — вместо этого она издевательски усмехается. — Мы целовались несколько раз, но это всё, клянусь. И, кроме того, я знаю, что он чист, — добавляю я, чувствуя необходимость защитить его положение от её ужасных гомофобных стереотипов. — Откуда ты знаешь? — Оттого, что он сказал бы мне. По какой-то причине это утверждение имеет прежнее влияние на жену. Возможно, из-за той уверенности, с какой я это сказал. Или, возможно, потому, что это показывает, насколько я ему доверяю, насколько откровенно он и я должны были говорить, если я знал нечто настолько интимное. — Поэтому он переехал сюда? Чтобы попытаться вернуть тебя? — Просто случайный каприз вселенной. Элио был решительно настроен не вмешиваться в мою жизнь. — Ну, его решимость продлилась недолго, не так ли? Могло ли так быть? Когда это я, кто отправился искать его в кабинете, кто предложил совершать вместе пробежки, кто первым поцеловал его. Я даже был тем, кто дал окончательное «добро» на то, чтобы на эту работу предпочли его. Весь этот период уводил его я, даже когда отталкивал, ссылаясь на жену, детей и свои обязательства. Меня внезапно поразил самый настоящий страх, что я могу пройти через всё, потеряв обоих. Стеф, выглядящая так, будто не сознаёт, на каком свете находится, уходит в ванную, и длительное время оттуда слышится шум включённого душа. Ещё остаётся так много того, что я хочу разложить по полочкам (я не стал бы рисковать так, если бы речь не шла об Элио). Для меня — попытаться понять (если ты знала обо мне всё это время, и если ты действительно, как утверждаешь, была моим лучшим другом, зачем же заставляла меня страдать от лжи?). Загладить вину (извини, мне так жаль). И разобраться с практической стороной раздельной жизни (что мы скажем сыновьям?) Но когда Стеф с влажными, расчёсанными до гладкости волосами, струящимися по её спине, выходит из ванной, то направляется к двери. — Вот как, Стеф? — Думаю, на сегодня мы оба сказали достаточно, не так ли? ***** Почти семь утра, и в окно над кухонной раковиной я наконец-то вижу, как небо по краю начинает по-утреннему светлеть. Похоже, пойдёт снег, как говорят местные: слоистые серо-белые облака и интуитивное ощущение. Снег выпадет пушистый — чересчур холодно для чего-нибудь мокрого. Ничего, с чем зимние шины не смогут совладать. Ничего, что повлияет на отъезд Элио. Я уже в этом убедился. Рядом со мной кофеварка, шипя паром, заканчивает варить мне вторую кружку кофе. Я не спал как следует два дня, и он мне необходим. Когда я слышу, как позади меня в кухню проскальзывает Стефани, то достаю из шкафчика её любимую кружку, подливаю ещё молока в нацеженный кофе и добавляю немного сахара. Так ей всегда нравилось, и она смахивает слезу, когда я присоединяюсь к ней за столом. Даже в воздухе вокруг нас, кажется, витает боль, в последний раз исходящая слезами. Сегодня суббота, так что мальчики ещё не встали. Мы понимаем, что у нас есть немного времени наедине, чтобы изучить обломки. Никто ещё не сказал ни слова, но мы оба знаем: наш брак подошёл к концу. Какими бы достойными жалости мы сейчас ни были, при свете нового занимающегося дня я обрёл почву под ногами. Нечего больше скрывать. Больше никаких подмен. Надеюсь, пройдёт время, и мы оглянемся на это тихое утро на кухне, где самое страшное решение в нашей жизни, наконец, было принято, и посмотрим на него как на минуту освобождения. — Он просил меня поехать с ним в Италию, — говорю я. — Вот это да! — она пытается казаться восхищённой, но в этом возгласе больше ехидства, чем чего-либо иного. Я не виню её за это. — И когда же? — Сегодня. — Во сколько? — Это не имеет значения. Я сказал, что не могу. — Почему нет? Ты этого явно хочешь. — Из-за... — я смиренным жестом показываю на наш дом. На всю нашу жизнь. Понимает ли она, чем я, быть может, пожертвовал ради попытки спасения того, с чем мы только что покончили? Спазм задней стенки горла становится таким сильным, что я не могу сдержать слёз — в очень типичной для американских мужчин манере, будто сам этот акт причиняет мне большую муку, нежели эмоции, которые его вызывают. Могу заверить, это во многом не соответствует действительности. Я закрываю лицо руками, поскольку Стеф не нужно этого видеть; она же понимает, что эти слёзы не из-за неё. — Послушай, — говорит она после продолжительной паузы, — мы слишком молоды, чтобы влачить такое жалкое существование до конца наших дней. Нет, не жалкое… — быстро поправляется она, когда я поднимаю на неё страдальческий взгляд, — просто настолько неполноценное. Мы оба старались скрыть это друг от друга многие годы, ещё до того, как приехал Элио. Я несчастлива, и ты тоже. Она ждёт от меня подтверждения, и я бросаю безжалостный взгляд в прошлое. Впервые в этом в целом эгоистичном действе я задаюсь вопросом: не случалось ли так, что Стеф отвернулась от того, к кому её тянуло, не повстречала ли она кого-нибудь, заставившего дрогнуть её сердце, но она сказала «нет» ради нашей семьи. Сколькими параллельными жизнями она живёт? — Ты можешь подождать с уходом, пока у нас не появится возможность сказать всё мальчикам? Я бы предпочла поговорить с ними на следующей неделе, когда закончатся занятия в школе. Тогда я смогу отвезти ребят отдохнуть к своим родителям. Они всегда любили проводить там Хануку, может быть, это немного развлечёт их. И даст тебе время собрать вещи и съехать. Я сжал её ладонь. Это самое близкое к благословению, когда-либо высказанное ею. Стеф ставит кружку из-под кофе в раковину; позже я её сполосну. Когда она проходит мимо меня, слегка гладит мои лопатки — то ли ошибается по привычке, то ли это первая попытка загладить вину, я не уверен, что это. — Не всё было ужасно, не так ли? — спрашиваю я, прежде чем она окончательно уходит. — Нет, — отвечает она с милой улыбкой, словно практикуясь в том, чтобы быть для меня отныне на втором месте. — Далеко не всё. ***** Аэропорт местных воздушных линий невелик — в день всего несколько десятков рейсов, соединяющих его с крупными аэропортами или со всеми точками Флориды, удобная пересадка для «перелётных птиц». Сегодня в терминале полно студентов, которые отправляются домой на зимние каникулы, поэтому Элио так легко обнаружить. Изящество в позе, завитки свежевымытых и тщательно уложенных волос, одежда путешествующего первым классом на дальние расстояния, — всё это резко выделяет его из толпы худиобразных. Он собирается встать в очередь на контроль безопасности, поэтому я окликаю его по имени, когда оказываюсь достаточно близко. Его лицо вспыхивает от бурной радости, едва он оборачивается на мой голос, — и только для того, чтобы этот восторг сменился ещё большим укором, когда он видит, что я без багажа и явно одет не для путешествия. У меня даже не было времени принять душ; короче говоря, я выгляжу как какой-нибудь студент, заменивший в поездке своего преподавателя. — Я не могу сегодня с тобой полететь. — Замечательно, но я и сам догадался, — он отворачивается и начинает надевать пальто, накинутое на плечи. Я хватаю его за локоть и кивком головы предлагаю следовать за мной. — У меня мало времени, — говорит он, будто предупреждая. — Много мне не нужно, — улыбаюсь я в ответ. Неподалёку есть туалетная комната. Он входит первым, а я закрываю за нами дверь. — И что это значит? — сквозь зубы вопрошает он. — Очередное прощание украдкой в туалете? Боже, наша жизнь действительно ходит по кругу… Я целую его, чтобы он заткнулся. Он ещё цепляется за своё пальто и ручную кладь, но подаётся в поцелуй всем телом. Он по-прежнему думает, что это конец. Но я-то знаю, что это всего лишь первый поцелуй из многих, поэтому мои губы складываются в улыбку, даже будучи крепко прижатыми ко рту Элио. Я захватываю в ладони его лицо, удерживая близко и после того, как поцелуй прерывается. Его глаза остаются закрытыми, между бровями пролегает маленькая, но очень печальная морщинка, и я целую её. — Почему ты так обходишься со мной, Оливер? Зачем ты здесь? — Затем, что, как я и сказал тебе, не смогу уехать сегодня. Глаза Элио открываются; взгляд такой, будто он видит сон. — Я поменял билеты. Я буду там в канун Рождества. — Значит ли это... — Я всё ей рассказал. Такое чувство, что я только что принёс ему самые лучшие новости, какие только можно услышать. Тест отрицательный. Губернатор объявил амнистию. Гора с плеч. Ликование. — Я рассказал ей о себе, о нас, — я ласкаю его лицо с удвоенной силой, прижимаюсь плотнее. — Я сказал ей, что так давно люблю тебя, что не стал бы больше собой даже без той части меня, которая есть ты. Элио сдаётся моим объятиям и тяжело валится на меня. Протягивает руку, словно вытаскивая травинку из моих волос — он неоднократно так делал, когда мы были вместе. Я откидываю голову, давая ему возможность прижаться лбом к моей шее, чтобы он мог пару минут подышать мной. Снова успокаивать его и снова находить в нём покой — это лучшее, о чём я мог когда-либо мечтать в любой своей воображаемой жизни. — Как ты? — спрашивает он в конце концов, как только мы оба в достаточной степени осознаём истинность нашего воссоединения. Это так ценно для меня, — то, как он формулирует вопрос. — Не так чтоб очень. Чертовски плохо, вообще-то. Я чувствую себя облажавшимся по полной, — Элио — весь сочувствие. — Понятия не имею, как мы расскажем мальчикам. Адам никогда не простит меня, да и мои родители... — я запускаю в волосы пятерню. — Нам со Стеф столько нужно уладить. Вот почему я не могу сегодня просто запрыгнуть в самолёт вместе с тобой. — Всё в порядке, Оливер. — Мне даже жить негде. Не задумываясь ни на секунду, Элио суёт руку в карман пальто. — Этот от засова, этот от главного замка, — он демонстрирует ключи на цепочке, — маленький золотистый от кладовки, если понадобится. Мой комплект такой же. Я понимаю, что он предлагает, и Элио пожимает плечами, отмахиваясь от масштабности этого. — Думаю, одна-две перестановки — и освободится место для тебя в моей спальне. Я опять его целую, чтобы удержаться от всхлипываний: — Хотя на самом деле долгое время придётся непросто. — С тобой буду я, — бесхитростно замечает он. — Будешь, не так ли? Шестнадцать лет назад я сел в поезд и оставил Элио, не увёзя ничего, кроме сильно почёрканной рукописи, сердца, полного воспоминаний, на которые, как полагал, буду опираться остаток жизни, и открытку с двумя словами на обороте, которая висит у меня в кабинете. Cor cordium. Абсолютная истина, то, чего, по утверждению философов, не существует, но в данном случае я знаю, что это не так. Я надеялся, что однажды Адам или Джейк вернут её в Б. ради меня. Я положил бы открытку в их сумку прямо перед тем, как они уехали бы, и объяснил: «Самый верхний этаж, та спальня, что слева. В ней на стене будет пустое место, место, которого не коснулось время, повесьте это там». Мои сыновья, самые драгоценные дары, которые я когда-либо имел счастье получить, стали бы посланниками моего сердца. Я хотел, чтобы это символическое возвращение совпало с заключительной главой моей жизни, даже если дети больше не нуждались бы во мне. Я хотел бы вернуть Элио ещё один долг памяти. Вернуть нам обоим. Вот такой Финал с большой буквы. Но когда я покидаю аэропорт с билетом на самолёт в одной руке и ключами от дома Элио в другой, знаю — через две недели я сам буду тем, кто полетит в Б. Я положу открытку в свой багаж, поднимусь по лестнице в комнату, которую буду той ночью делить с Элио. Я найду То Самое Место на стене, а он будет обнимать меня со спины, и его подбородок будет покоиться на моём плече. И мы вместе повесим открытку туда, где ей и надлежит быть, как знак нового начала нас. Примечание: «перелётные птицы» (американизм) — люди, на зиму перебирающиеся в тёплые края.

Конец