Увидеть тебя снова

Меня зовут Маекава Юрико. Я родилась в Камакуре, в тысяча девятьсот семьдесят втором году. Моего отца зовут Такеши, а мать — Йоко. Юрико повторяла эту безмолвную цепочку фраз. Зачерпывая воду из желоба и поливая ею руки, она продолжала нараспев перечислять названия своей начальной школы, средней школы, старшей школы и колледжа. Она пересекла мост, направляясь к станции метро, но затем повернула направо, а не налево, и спустилась по узким ступеням в глубокую тень святилища. Над ухом прожужжал комар, и Юрико отмахнулась от него рукой. Я переехала в Токио в двухтысячном году. Я живу в Янаке и работаю в университете Мэйдзи. Юрико еще раз глубоко вздохнула и отвернулась от воды, чтобы пройти вглубь территории. Ей нравился этот храм, расположенный так близко к работе и в то же время находящийся почти в другом мире. В голове у неё всё ещё гудело, а живот скручивало после недавнего испуга в офисе. Той паники из-за отца. Воспоминание опять промелькнуло, и она отогнала его, сосредоточив внимание на своем внутреннем монологе. Меня зовут Маекава Юрико. Я родилась в Камакуре… Я справлюсь, сказала она себе. Всё будет хорошо. Папа просто позвонил ей в офис, чтобы узнать, как у неё дела. Она спустилась на три каменные ступени вниз и обернулась, позволив себе, как обычно, восхититься огромной бронзовой статуей Конфуция, которая, казалось, всегда смотрела прямо на неё, выходящую из-за угла. Её папа обычно не звонил на работу. Она надеялась, что всё в порядке. Но, с другой стороны, Юрико обычно звонила своим родителям, по крайней мере, раз в несколько дней. В этот раз она не разговаривала с ними с тех пор, как уехала из Камакуры, в воскресенье днем, а сейчас уже был четверг. Юрико снова вздохнула, на этот раз раздражаясь на себя. Если бы только она не потеряла свой дурацкий телефон. Дело было не только в самом устройстве — она могла легко одолжить телефон у кого-нибудь из соседей по дому или даже у Такамори. Дело было в номере. Её родители получили факс и новый телефонный номер три года назад, но она так и не удосужилась запомнить их. Она просто сохранила его в контактах и пометила как «дом». Теперь, даже если бы она взяла у кого-то телефон, ей всё равно пришлось бы сначала навести справки. Она сделала еще один глубокий вдох и выдохнула, чувствуя себя лучше, несмотря на разочарование. Напряженный период, вот что это было, подумала Юрико, отворачиваясь от статуи и направляясь обратно ко входу в святилище. У неё просто был стресс из-за работы. Ещё один день, и она сможет расслабиться, отвлечься от всего и привести мысли в порядок. А до тех пор ей просто нужно было продолжать двигаться вперед.

***

— Здравствуй, Каору. — Ох! — Юрико сильно дернулась, отпрыгивая в сторону от мягкого приветственного голоса. Кеншин уже был на месте, бросившись к ней и поймав, прежде чем она успела врезаться спиной в столб, на котором висел светофор. Даже в движении она видела, как меняется выражение его лица: тревога, облегчение, раскаяние. — Прости, что напугал тебя, Каору. — Уже извинялся он, глядя на неё своими большими фиалковыми глазами. — Я не хотел. — …Нет, — выпалила Юрико резче, чем намеревалась. Потом коротко вздохнула и смягчилась: — Всё в порядке, Кеншин. Пойдем, ладно? Светофор переключился, толпа пешеходов начала переходить улицу перед вокзалом. Юрико схватила Кеншина за запястье одной рукой и быстро потянула его за собой. Она не должна была удивляться. Утром он говорил, что подождет её у станции метро. И она предупредила, чтобы он не стоял посреди площади у входа: многие соседки по дому тоже возвращались домой примерно в это время. «Должно быть, он прятался в тени за углом соседнего здания», — решила Юрико, ступая на тротуар и поворачивая налево. Было бы лучше, если бы он подождал её где-нибудь в другом месте. Было бы ещё лучше, если бы он не материализовался прямо перед ней без предупреждения. Не хватало, чтобы Кеншин пугал её сегодня, в дополнение ко всему остальному. Юрико ведёт себя по-настоящему странно, начиная с прошлых выходных. Она оглянулась, отпуская запястье Кеншина. Он молча смотрел на неё широко раскрытыми глазами, с напряженным и встревоженным выражением лица, будто думал, что что-то идёт совершенно не так. В нём самом было что-то неуловимо необычное… — Пойдем, — коротко сказала Юрико. — Мы можем поговорить в парке. Что-то не в порядке, думал Кеншин, торопясь за ней по тротуару. Что-то было не так, и он должен был это заметить. Должен был заметить с самого начала. Стоило постараться, чтобы не пугать её таким образом. Возможно, что-то случилось на работе. Она говорила о «загруженных днях»; возможно, всё было хуже, чем она рассказывала. Он хотел остановить её и расспросить, но она торопилась и, как уже сказала, они могли поговорить в парке. Кеншин сжал губы и зашагал за ней.

***

Парк был зеленым и мирным, как всегда. Веселые голоса играющих детей смешивались с жужжанием цикад, наполняющим горячий тяжелый воздух. Юрико замедлила шаг, а затем и вовсе остановилась на дорожке, но не обернулась. Ещё нет. Она чувствовала, что Кеншин стоит у неё за спиной. — Каору? Его голос звучал неуверенно, ей показалось, что она уловила в нем легкую дрожь, как будто он был немного напуган. Она задержала дыхание и выдохнула, поворачиваясь к нему лицом. — Прости, Кеншин, — начала она. И наконец поняла, почему его вид казался ей необычным. Когда она нашла его в квартире Сае, прошло добрых полтора часа, прежде чем она заметила его меч. Это было так естественно, так присуще ему, что её взгляд просто скользил сквозь. Кеншин всегда носил меч. Чего он никогда не носил, так это второй меч. Он был деревянным. У Юрико перехватило дыхание. Я никогда в жизни не держала в руках боккен. — Это тебе, — произнёс Кеншин. Он, должно быть, прочитал её взгляд, увидел, как она смотрит на полоску светлого дерева, заткнутую за пояс его хакама, рядом с собственным мечом. Прежде чем Юрико успела вымолвить хоть слово, он вытащил меч и протянул его ей на раскрытых ладонях. — Боккен. Голос её был ровным. Мысли застыли, будто какая-то часть души ждала, что она будет делать. Она могла представить ощущение гладкого дерева на своих ладонях. Я никогда… Юрико потянулась и обхватила пальцами деревяшку, вынимая её из рук Кеншина. Она не думала о своих действиях. Это происходило автоматически. Как импульс. Как инстинкт. Она увидела, как Кеншин расслабился, напряжение покинуло его, сменившись огромным облегчением. Он мимолетно встретился с ней взглядом, улыбнулся и шагнул вперед, увлекая её за собой на придорожную лужайку. Она моргнула, механически следуя за ним, в голове у неё было пусто, и боккен легко лег в правую руку. Я никогда в жизни не держала в руках боккен. Юрико открыла рот, но не смогла произнести ни слова, её разум все еще был странно заморожен. Знакомая форма дерева в её ладонях. Кинестетическая память в мышцах, знакомые движения меча… Она плавно подняла боккен перед собой, обхватив левой рукой основание рукояти. «Нет», — прошептала Юрико в её разуме за долю секунды до того, как в голове всё взорвалось и смешалось. Там было всё, всё сразу: Токио и Киото, и додзе, и схватка с Гохеем, битва за Аой-я, и Мисао, и Яхико с Саноске, и её погибший отец, и Кеншин, всегда Кеншин, то, что она чувствовала к нему, и страшное прощание среди светлячков, и Мегуми, и Эниши со своей ужасной местью. Всё это проносилось в её голове быстрее, чем она могла осознать, быстрее, чем она могла понять, и это была Каору, это всё была Каору, она всегда была сильнее, она была более реальной, а Юрико была просто тенью где-то на задворках её сознания… Кеншин кричал, схватив за плечи и выкрикивая её имя: — Каору! Каору! Какую-то долю секунды именно Каору смотрела на него, словно из недосягаемой дали. Затем у Юрико перехватило дыхание, и контроль сознания над телом болезненно вернулся. — Нет! — закричала она, и сила её голоса заставила Кеншина отступить на шаг. — Нет! Я не она! Я не Каору! — На последнем возгласе она замахнулась на него. У него лучшие рефлексы, которые я когда-либо видела… Боккен со свистом рассек воздух и устремился к его лбу, а он не пошевелился, даже не вздрогнул, только слегка прикрыл глаза, как будто сдерживаясь… … но он никогда не уклоняется, когда я пытаюсь его ударить. Юрико вскрикнула и огромным усилием развела руки в стороны, отчего боккен просвистел мимо левого уха Кеншина и задел его по плечу. Она повернула лезвие вбок и, разжав пальцы, отбросила боккен от себя. Она не стала дожидаться, пока Кеншин с треском прорвется сквозь кусты, не услышала, как он ударился об ограду-сетку за ними. Она уже бежала, бежала так быстро, как только могла, прочь от полных ужаса глаз Кеншина, от чуждых воспоминаний, от Каору. От испуганной девочки с погибшим отцом, от воина с мозолистыми руками, от умудренной опытом женщины, которая знала своё сердце гораздо лучше, чем когда-либо знала Юрико, и которая любила одного-единственного человека больше всего на свете.

***

После того, как она умчалась, Кеншин стоял в парке не двигаясь, с застывшим от шока лицом. Перед ним стояло лицо Юрико, её побелевшие глаза, когда она подняла боккен. Она выглядела так, словно тонула. Я — не она. Он не знал. Он не осознавал. Последствия того, что он пытался сделать, даже не приходили ему в голову. Я не Каору. Юрико была человеком, самостоятельной личностью в своём собственном праве. У неё могли быть глаза Каору, у неё была улыбка Каору, возможно, у неё были воспоминания Каору, скрытые в глубине подсознания, но у Юрико было своё прошлое, свои воспоминания, своя личность. Чтобы пробудить в ней Каору, чтобы по-настоящему вернуть Каору назад… У Кеншина от ужаса скрутило живот при осознании того, что он пытался сделать. Вернуть Каору означало бы стереть Юрико. Побелевшие радужки застывших глаз. — Юрико-доно, — прошептал он, наконец, в пустоту, где она только что была. — Мне так жаль.

***

Юрико долго лежала на земле между деревьями. Она лежала и плакала, пока у неё не кончились слезы. К тому времени, как она поднялась с земли, солнце уже село, небо на востоке потемнело, а запад всё еще сиял размытыми желтыми и голубыми красками. Юрико шмыгнула носом, вытерла глаза тыльной стороной запястья и встала на колени. Она чувствовала внутри оцепенение и усталость, но её разум был ясен. Юрико поднялась на ноги и, подхватив свою сумку через плечо, порылась в ней в поисках маленькой пачки бумажных салфеток, чтобы промокнуть глаза. Она смахнула землю с юбки, высморкалась и пару раз прочистила горло. А потом повернулась и пошла, спокойно и уверенно направляясь домой. Её жизнь принадлежала только ей. Её простая, одинокая, скучная жизнь, единственная жизнь, которая у неё когда-либо была. Она была Маекава Юрико, и это было всё, чего она хотела. Когда она вернулась в общежитие, уже совсем стемнело. Юрико открыла тяжелую деревянную дверь, сбросила туфли и бесшумно направилась в ванную. Вокруг были люди; она слышала доносящиеся из гостиной голоса, а в столовой горел свет. Юрико открыла краны и несколько раз плеснула себе в лицо водой, вытирая щеки и промывая глаза, пытаясь смыть следы дорожек, оставленных слезами. Она не хотела, чтобы кто-нибудь видел. Ей не нужно было ничье сочувствие. Она не хотела, чтобы кто-то задавал вопросы, не сейчас. Юрико вышла на веранду, чтобы срезать путь к кухне и обойти того, кто сидел в столовой с включенным светом. Она догадалась, что это Мотоко, которая делает домашнее задание. У неё не было желания разговаривать с Мотоко. Она приготовила себе чашку лапши быстрого приготовления, залив её водой из электрического чайника, и съела в темноте на старой деревянной скамье, у заднего входа на кухню. Затем она долго стояла под горячим душем, поднялась по лестнице в свою комнату и легла спать. Она была Маекавой Юрико. И это было единственным, что имело значение.