Si vis pacem, para bellum

***

Торнадо — это чисто Конец Света, Бобби. Мягкое пробьёт твёрдое, хаос падёт на упорядоченное, и сильнейшие из мужей станут подобны женщине средней силы! Царь горы

      Учиха довольно откидывается на спинку кресла, выдыхает коротким смешком.Наверняка, принцесса в ярости. Выжигает дыру в дисплее, на котором гордо красуется: «Сообщение от Темный Властелин».       При встрече, почти со стопроцентной вероятностью, она швырнет в него мобильным, процедив какие-нибудь обтекаемые, выхолощенные этикетом, ругательства, которые едва ли передадут степень ее гнева. Все равно что садануться мизинцем о косяк и воскликнуть в сердцах: «Ах, до чего же неприятно!». Остервенелый Шекспир.       Ее умению держать марку можно позавидовать. Консультант будет сладко разглядывать твое лицо, медленно стекать себе в трусики, – ясное дело, они будут не кружевные, не ее стиль все эти женские заигрывания и полунамеки – но из последних сил шарахнет разьяренным взглядом тебе в лоб, чтобы переносицу заломило. Вся вспыхнет, подожмет губы, сморщит свои прелестные нос и брови, обдавая тебя за милю потоками презрения. Загляденье просто.       Итачи удовлетворённо прикрыл глаза, подставляя лицо под насыщенные абрикосовые лучи заходящего солнца. Они укрывают невесомой вуалью, убаюкивают уютом. Токио редко бывает ласков, поэтому эти скудные толики тепла всегда особенно приятны. Вместе с кровью по телу плещется энергия и легкость, как от старого доброго спора, выигранного с пеной у рта. Родные стены шлифуют восприятие, от удовольствия кожа дыбится мурашками.       Он возвращает взгляд к телефону. Прошла пара минут, за которые консультант успеет сама довести себя до нужной кондиции, останется лишь немного подтолкнуть. [Вы]: Через твои «Вы» и «господин Учиха» не пробиться, принцесса. Приходиться брать власть в свои руки. Шах. Сейчас она фыркнет, сильнее нахмурится. Смолчать не сможет, последнее слово всегда должно быть за ней. Гордая же. [Принцесса]: Господин Темный Властелин, Вам знакомо понятие «частная жизнь»? Вежливость? Уважение? Сомневаюсь.       Итачи легко усмехается. Эта гордячка в который раз слопала его провокацию за милую душу. Иногда Учиха почти уверен, что она сама лезет на рожон, подставляется, лишь бы снова отдаться всепоглощающей ненависти к нему. Хлебом не корми, дай только окатить ледяной неприязнью. Он почти слышит, как ее голос вычерчивает эти вопросы, выплевывает звук «в», скачет по слогам, как по металлофону. Мужчина щурится и решает блеснуть козырем: [Вы]: Твоя попытка защититься от других не имеет ничего общего с вежливостью, принцесса. Мат.       Учиха сжимает смартфон, в нетерпении постукивает пальцами по подлокотникам. Консультант не ответит, это точно. Он попал в цель — Итачи всегда бьет метко — и поэтому, его бестия сейчас молча проглотит досадную правоту своего Властелина. Ее великолепное замешательство сейчас никак не увидеть, но сегодня можно остаться и без десерта. Главное: не отступать от плана. Малейшая передышка, и принцесса снова закроется, зароется в своих абстракциях и книжках. Он слишком много времени потратил на эту мадам, чтобы теперь дать ей соскочить. —Тук-тук! — в дверном проеме появляется блаженная физиономия Шисуи. Итачи отрывистым жестом отправляет телефон на стол, ведет плечами, подается вперед,моментально переключаясь на родственника, — физкульт привет всем откинувшимся! Не дожидаясь приглашения, кузен входит в кабинет, весело позвякивая бутылками в руках. Как всегда, в полицейском пальто, прилежно зачесанный, наполирован также, как и его обожаемая машина. Именно таких бравых ребят и жаждут увидеть все тещи мира субботним вечером. Увидеть и восхититься широченными плечами и грудью, выскобленной до блеска челюстью, открытой правильной улыбкой, подумать: "И как наша дура отхватила такого красавца?", когда он будет засыпать комплиментами в духе, ты-не-говорила-мне-что-у-тебя-есть-такая-обворожительная-сестра. Потеребить бы за щеку и скормить пирожок. Знали бы они, что это за бес. Истинного Шисуи выдает только его рожа: она у него чеширская, точно у популярного старшеклассника из американских комедий, самодовольная и сытая. Хотя большинство — каждый первый — называет это общепринятым "положительная харизма". Именно с этой харизмой, размазанной по физиономии густым слоем, кузен клеит сразу четверых, хлещет их по задницам, упругим,как новенький африканский там-там, отпуская похабные шуточки. Коснись его лица пальцем, и через этот мазок проступит равнодушное презрение и гедонизм. — Все люди одинаковые. Всем нужны секс и бабки. Дай человеку понять, что он получит то или другое, и все, выноси готовенького. Они различаются только мерой своей полезности для нас, — вещал он, в очередной раз распластавшись в купальнях "Легендарный Саннин". Он прикипел к этому мужскому раю всей душой, после того, как положение позволило туда попадать регулярно. Хочешь — отмокай в источниках, хочешь — трись о разгоряченных и готовых на все девчонок под долбящий гипнотизирующий бит, хочешь — надирайся в баре. На почве схожести интересов он водил крепкую дружбу с хозяином заведения — Джирайей. Этот дед знал толк в том, как красиво стареть. Он со всем радушием принимал у себя Шисуи, знакомя с нужными людьми, взамен получая околозаконные поблажки на дурь и алкоголь. Ну кто заподозрит это выхолощенное солнце, белеющее улыбкой в сумраке, что он — самый настоящий Серый Кардинал Токио? — Ну что, успел наколоть себе Кинкакудзи* на груди? — растекается в широкой улыбке Шисуи, любовно обнимая алкоголь, как своих стеклянных детей. Подойдя к столу, гордо ставит свои трофеи, упирая руки в бока, — Вот. Не благодари. Итачи вздергивает брови, обводит взглядом подношение, мельком проверяет телефон, — пусто — возвращается к Шисуи. — Благодари? Я тебя оставил работу здесь делать, а ты высосал весь мой бар как алчущий в пустыне араб. —У-у-у, —протягивает он, падая всей тяжестью своего тела в кожаное кресло напротив, — что-то ты не в духе, сахарная жопка. На тебе плохо сказываются поездки на метро. Кузен замолкает и коварно щерится, ждет реакции. Скрещивает пальцы домиком, как мультяшный злодей. Разумеется, этот фрукт в курсе. Шисуи точно такой же глазастый прохвост, как и Итачи. Но и он не пальцем деланный, ему тоже есть чем пощеголять. Учиха-старший растекается в улыбке,— как тут не растечься, когда этот плут почти высекает искры глазищами — тянется к бару, выуживая пару глянцевых стаканов: — Зато у тебя настрой на высоте, — парирует он, откупоривая поблескивающую огнем в лучах заката бутылку виски. — Тебя отшили, а ты не сдаешься. Браво! Зато наобнимался вдоволь.       Шисуи заливается смехом, запрокидывая голову назад. Больше выпивки и фигуристых брюнеток, этот болтун любит только хорошенько поржать. И первому, и второму, и третьему он отдается весь. Если пить, так в слюни, если любить, так чтобы ноги не гнулись неделю у обоих, смеяться — громко и от души. Поэтому с ним никогда не скучно. Максималист до мозга костей.       Янтарный напиток ласкает хрусталь бокалов, охотно принимает в себя ледяные кубики, поигрывая ими заманчивую трель. Итачи легко подталкивает один стакан ближе к краю, чтобы брат дотянулся. Шисуи приглашать не надо: моментально пригубив напиток, он снова разваливается в кресле, не переставая лыбиться. —А тебе жалко, что ли? Для брата девулю зажал? Да брось, — по-щенячьи склоняет голову в бок, — там на всех хватит. Чур я сзади. Тебе, так и быть, по-братски, уступаю перед. Эта молотилка может до смерти заговорить кого угодно. К счастью, Шисуи тонко чувствует, как настоящий мастер своего дела, когда его обаятельный треп сработает, а когда лучше промолчать. И сейчас, он точно знал, что у него полный карт-бланш. Неси чепуху в свое удовольствие. — Я всегда говорил тебе это, и скажу сейчас: ты — больная скотина, Шисуи, — снисходительно усмехается Итачи, делая глоток.       За три дня питания казенными харчами, во рту плотно поселился вкус то ли липкого пресного риса, то ли кошачьего дерьма, из которого полицейские повара варят подливу. Дымные нотки виски заставляют рецепторы возликовать, вознося похвалу каждому живому существу на планете. Напиток приятно обжигает горло, разнося по телу мягкую поволоку умиротворения. Наконец-то, дома. — Может, и Саске подключим? — второй Учиха заерзал на месте, как нетерпеливый двухметровый проказник. — Пусть наша недотрога узнает, что такое братская любовь Учиха. Скрестим палочки, так сказать. — Так, а вот сейчас я дам тебе в табло, — резко подскакивает с места Итачи, упираясь руками в стеклянный стол, готовый махом через него перескочить. Стоит обелиском, катая по челюсти желваки, будто уже пережевывает косточки шутника. Тот разражается смехом, поднимая руки кверху: — Сдаюсь,сдаюсь. С кулаками на почти родного брата, из-за какой-то девчули…, — с укоризной проговаривает он, назидательно прицокивая, когда старший Учиха настороженно опускается на стул, не сводя испепеляющего взгляда с родственника. От вспыхнувшей на мгновение картины в голове хочется возмущенно сплюнуть. — Я так понимаю, — Шисуи по-хозяйки закидывает ногу себе на колено, опрокидывает стопку, — наша консультант в курсе твоего занятия. Итачи коротко кивает, вытягивая затекшие после прогулок по метро ноги вперед, и поцеживая напиток, смеющийся ледяными кубиками. — Ты ей сказал? Старший Учиха вяло мотает головой, вглядываясь в хрустальные переливы в своих руках. — Да ладно? — Шисуи хмыкает, окидывая брата неверящим взглядом. — Сама догадалась? — Она нашла маячок. Стащила его из кармана, когда пыталась меня соблазнить. Кузен смолкает на пару секунд, хлопая глазами и переваривая услышанное, после чего протяжно восклицает: — Чего-о-о? — но в смятении осекается, натыкаясь на каменное лицо Итачи, флегматично разглядывающего бокал. — Погоди, ты знал, что она хочет это сделать? Второй Учиха снова сдержанно кивает: «Знал». Мужчина по привычке касается губ указательным и средним пальцами. Как отголосок курения, этот нехитрый жест воспроизводится сам, всякий раз, когда Итачи о чем-то раздумывает. А еще это па любят женщины. Парадокс, но его прикосновения к самому себе их заводят даже больше, чем непосредственные ласки женского тела. Это маленькое представление дает волю девичьим фантазиям, которая всегда богаче реальности. — Так и почему же ты позволил ей это сделать? —Ну, — Итачи тяжело вздыхает, поджимая губы, — я не мог запретить ей хозяйничать у меня в штанах, — он тут же съеживается, сильно жмуря глаза, прикрывая их ладонью. — О боже, не могу поверить, что я это сказал вслух. Шисуи издает громкий смешок, хлопая себя по колену: — Да, это должна быть моя фраза, — хохочет он, но быстро успокаивается. — Ну и зачем? — Не знаю, — пожимает плечами мужчина, — если бы Сумирэ не нашла его, я бы не стал с ней работать. — Ты ради этого торчал за решеткой почти неделю? — скорее утверждает, чем спрашивает Шисуи, скептически кривя брови от удивления. Старший Учиха молчит, немигающим ониксовым взглядом зрит в пустоту. — Итачи, — кузен обращается без суффикса, только в крайних случаях. Либо он слишком пьян, и каждая буква дается ему с превеликим трудом, либо он предельно серьезен, и вся этикетная мишура будет отвлекать внимание от его слов, — я понял, что ты проверял нашего консультанта на вшивость. Согласен, она забавная. Соображает неплохо, я бы даже сказал, что она умна, совсем как мужик. И носик у нее славный. Но ты лучше меня знаешь, что женщины всегда остаются женщинами. Просто она — фрау с мозгами, вот и все. Ненадолго повисает молчание. — Знаешь, — отрешенно усмехается Шисуи, рассматривая начинающий таять скользкий лед, — я понял, в чем наша с тобой разница. Мы оба с тобой заранее разочарованы в людях, готовы к любому дерьму, только тебя все еще это гнетет. Ты очень хочешь убедиться в том, что ты неправ.       Итачи медленно поднимается, подходит вплотную к окну. Токио почти полностью погрузился в сумрак, неоном вычертил зигзаги своих небоскрёбов. Именно сейчас воздух на улице будет насыщен чем-то приторным, почти весенним. Больше рассвета, Учиха любит только фиолетовые сумерки большого города, когда тот уподобляется чему-то космическому и молчаливому.       То, что он не может объяснить сам себе свои собственные поступки, пугает. Вся его жизнь просчитана от и до. Он точно знает, как и когда отойдет от дел, что скажет Саске на его свадьбе, видит его прелестную невесту. Неприменно юную и хрупкую, с умными глазами и твердым характером, чтобы по-женски приводить в чувства капризного и вспыльчивого брата. Итачи жертвует своей жизнью, чтобы у Саске все сложилось именно так. Жертвует своими детьми, женой и всем, что отдает семейным очагом и привязанностями. Он точно знает, когда ему следует умереть, оставив после себя неприступные для врагов семьи баррикады из компромата и поддержки самых влиятельных людей.       Принцесса не входила в его планы. Все женщины, которых он знал — даже мать и Изуми — вписывались в каноны типичного поведения. Поддатливые и близорукие, в конечном счете, они променяют свои убеждения и амбиции на теплое насиженное место, с коляской и простоватым фартуком в горошек, как только поймут, что их красота, подтачиваемая возрастом, не позволяет им больше играть в самодостаточность. Женщина всегда остаётся женщиной, не-мужчиной, какой бы оторвой в юности она не была.       Но черт подери, невозможно, чтобы эта зеленоглазая арктическая буря иссякла, выродилась в что-то понятное и округлое, заговорила на жалко-торжественном языке: «я люблю, мы любим». Незатейливый домашний туалет должен на ней мгновенно испепелиться, а убранная, пахнущая яблочным пирогом и полная теплого света, кухня вытошнит ее из себя, как случайно заблудшую в храм блудницу.       Он не простит принцессу, если она окажется обыкновенной женщиной. Это преступление подведет под трибунал любые надежды на интерес к происходящему. — Я хочу, чтобы ты увел ее, Шисуи, — наконец отзывается Учиха, не отрываясь от окна. Голубоватый свет вечернего города обрисовывает его силуэт в темноте офиса, струится по чернильным прядям волос, сияет на гранях бокала. — Завали консультанта, как ты это умеешь делать.       Он возвращается к столу, скользит взглядом по настороженному лицу брата. Тянется к бутылке, но тут же передумывает — в горло ничего не лезет от застрявшего в нем кома.       Шисуи с минуту размышляет, изучает лицо Итачи, застывшего в привычном кирпичном выражении. За годы дружбы он выучил каждый его жест, поэтому для него не составляет труда разложить по полочкам задумку кузена. И она ему не нравится. — Чем скорее ты лишишься своих иллюзий, тем лучше, — понимающе кивает второй Учиха, — но, что, если твоя принцесса не клюнет? Что тогда? — он медлит, не без усилия озвучивая то, что не хочет спрашивать и на что не хочет слышать ответ, — Оставишь все? Наше дело, Саске?       Итачи насилу сухо сглатывает, встречаясь глазами с Шисуи. Кузен уверен, что услышит отрицательный ответ, но все равно испытующе смотрит, желая удостовериться, что его расчетливый и непрошибаемый брат все такой же расчетливый и непрошибаемый. Старший Учиха и сам ищет в себе эту стопроцентную веру и, к своему ужасу, понимает, что она дала трещину. Совсем крохотную, как ломаная паутинка, но все же, трещину. — Нет, — отрезает Учиха, отвечая и Шисуи и себе, — это не изменит ничего. Нельзя перестать быть братом из-за женщины, какой бы она ни была. Нет, Шисуи, — с расстановкой повторяет он, угадывая неверие в глазах кузена, — Просто сделай,что я прошу. Оба Учиха выдерживают тяжелую и напряженную паузу. Чуйка Шисуи никогда его не подводит и он, чувствуя, что пора разрядить обстановочку, облегченно выдыхает, трясет пустым стаканом в воздухе: «Бармен, повтори». — Ну так, что, — растекается он по креслу, как тряпичная кукла, далеко запрокидывая голову на спинку , — Кинкакудзи-то наколол? Показывай давай. Зря на нарах,что ли, торчал? Итачи добро улыбается, усаживаясь на место. Благослови Господь этого болтуна и алкоголь.