15
5 января 2019 г., 08:46
***
Внезапно становится пусто. Голубоватое стекло дверей обрубает дразнящий обоняние приглушенный аромат патоки, сметает его металлом и запахом резиновых обметок поручней. Взгляд скользит по дверям, попеременно то чернеющим, то озаряющимся вспышками тусклых ламп тоннелей, обрисовывает траекторию, которой ступала покидающая вагон консультант, задерживается на месте, где пару минут назад полыхала завораживающего вида Преисподняя. Итачи нехотя выдыхает: с этим потоком воздуха его тело покинут последние частички этой женщины. Он почти ощущает, как пространство мгновенно высасывает из себя всякое напоминание о девушке, будто только он и был свидетелем ее присутствия здесь. В груди приятно бурлит восторг, как от хорошей утренней пробежки по Инокасира. На секунду мерещится, будто он стал невольным свидетелем чего-то откровенного, застал небывалое явление царской особы, облачившейся в крестьянское тряпье. Сбоку доносится сдавленное хихикание. Учиха косится в сторону: компания лисьеглазых студенток перешептываются, прикрывая рты бледными овальными ладошками, то и дело поглядывая на него. Итачи мысленно усмехается: он так давно не ездил на метро, что думается, будто грозная машина сама очерчивает его фигуру в своих обнаженных помещениях. Он зияет здесь подобно бразильской статуе Христа, раскинувшейся в стометровых объятиях. Одна из девушек, самая смелая, держит взгляд дольше остальных. У нее густая челка и розовые, будто припорошённые сахарной пудрой, губы. На рюкзаке цвета клубничного маршмелоу поблёскивают нарочито детские значки и нашивки. Но все обилие нимфеточной атрибутики не скрывает уплотнившейся кожи лица, старательно затертой косметикой. И карие глаза не парят юношеской опрометчивой безнаказанностью. Ей чуть больше двадцати. Двадцать два, быть может. Она стареет и знает это. Думает об этом, похоже, слишком часто. Будто прошлогоднее яблоко облитое карамелью. Откуси – и кислый сок не брызнет в рот, только рыхлая приторная мякоть. Он готов биться о заклад, что она любит трахаться по-жесткому, пискляво, как игрушка для собак, вскрикивать своими напудренными губами. Может, даже таскает эти пошлые беличьи хвосты с пробками для задницы. Подойти к ней, под трель смешков ее подруг, отвесить незамысловатый комплимент, посмотреть в глаза – секунды две, не больше, иначе испугается – улыбнуться, спросить номер, под те же имбецильные смешки, выйти, вечером встретиться в кино где-нибудь в центре города. Фильм пусть выберет сама. Смущенно улыбнуться, наблюдая как краснеют ее нарумяненные ярко-розовым щеки, когда отметишь ее прикид, слизанный с рекламных таблоидов косметики с улиткой, спермой дикого козла или прочей дрянью, в нужный момент случайно задеть ее руку – она здесь сдвинет колени друг к другу, разводя ступни. Это знак. Теперь можно без стеснения шептать про то, как она лучше бы подошла на роль актрисы, ведь она непременно выберет драму, придвинуться к ней поближе, но не касаться. Она начнет покусывать губы, поправит нелепую кофточку, обхватит ладонями колени, которые будут уже совсем рядом с твоими. Через час она уже постанывает нарочито высоким голоском, когда зажмешь ее в парадной. Здесь главное гулять руками по ее подтянутому округлому телу так, чтобы не задевать грудь, уважаешь же, мол. Ходить вокруг и около, очертить ладонями талию, сжать плечи, легко пройтись наружной стороной ладони по шее и подбородку. Срываясь на придыхание заботливо, но так, чтоб поняла, что ты почти умираешь от желания, спросить «ты уверена?», когда она предложит зайти. В квартире у нее будет пахнуть фиалками. Стены цвета яичной скорлупы. Ее густая, будто монолитная, челка вся растреплется, когда будешь вдалбливать ее в пол. Еще минут через тридцать вспомнить, что обещал встретиться с Шисуи. Спешно стянуть резинку, швырнуть куда-то под стол, под которым будет сидеть флегматичный жирный кот в красном позвякивающем бубенчиком ошейнике. Просто, как три сена. Все будет так предсказуемо, что можно по минутам расписать каждый ее слащавый вздох, накручивание пряди блестящих волос на пальчик. Лисьи глаза кажутся наклеенными на набитую матерчатую тушку. Угасающая плоть с инфантильными замашками. Все эти лица, рюкзаки и челки навевают тоску. Итачи переводит взгляд на свою руку. Кожа на ладони еще помнит мягкий велюр пальто консультанта. Будто прижимаешь к себе чистую стихию, что в самозабвенном гневе стремится раскрошить тебя о скалы. Воспоминание зеленых глаз, мечущих киловаттные разряды ненависти, воскрешает брезжащий в груди кураж. Холодная бестия. Ее губы на вкус как миндаль. Итачи любит миндаль. Полюбил внезапно, в один миг, именно тогда, в момент поцелуя. Он сходит на следующей же остановке. Ему вообще не нужно было ехать в эту сторону. Учиха медленно пересекает бурлящие жизнью холодные коридоры, утопающие в бледном свете ламп, рельсами тянущихся по потолку, садится в точно такой же поезд. Даже если бы он захотел, он не смог бы себе объяснить, как его вообще занесло в метро. Сомнамбулой, он спустился в подземку на стацию раньше Огами, кинув сколько-то купюр таксисту. Тот толстомясый дежурный отработал свой гонорар на славу, своевременно сливая всю информацию о передвижениях консультанта. Полноватый и бравый, рядовой не понимал, что благодарен Учиха за возможность поиграть в слежку, наконец отвлечься от бесконечного сидения за стойкой, почти приросшей к его пузу. Но это понимал Учиха. Видел насквозь все невысказанные желания, потаенную обиду, нереализованные амбиции, скрывающиеся в теле этого простоватого Атланта на посте дежурного. Просто, как три сена. Почти мгновенно просвечивать людей и использовать их в своих целях у Итачи получается автоматически, даже рефлекторно. Этому его учил его еще отец, после этот навык отточил Шисуи. Двенадцатилетним мальчишкой главная гордость семьи Учиха, лучший ученик школы, серьезный и сообразительный, сидел вместе с Фугаку в дымных приземистых залах, напоминавших туманную лощину поблёскивающими светлячками толстых сигар. В этой удушливой реальности полусвета и красных бархатных обивок громоздких кресел ворочались баснословные состояния и вершились десятки судеб подневольных работяг. Отец плотно прилипал горестным ртом к тугому табачному бочонку, который он по обыкновению зажимал всеми пятью пальцами жесткой ладони, скруглял их в трубу, легко кивал в сторону: - Это – Сенджу Тобирама. Заказал сётю, хотя все сидят с виски. Пьет быстро и обязательно одновременно с кем-то, значит напиток не нравится. Протекционист и хочет ставить это в пример. Принципиальный тип. Переубедить его можно только железными аргументами. Никак иначе. От плотного кумара першило в горле, поэтому Итачи только кивал. Он не задавал вопросов, слушал , впитывал, наблюдал. Фугаку лелеял способности сына, знал, что тот превзойдет его во всем. Итачи с самого детства был слишком задумчивым, задавал вопросы, которых дети не задают, смотрел внимательно и осознанно. Его старший сын должен был привести семью на вершину пищевой цепи токийского бизнеса. Неотвратимое блестящее будущее. Но Учиха-старший не учел, что аналитические способности и усидчивость Итачи работали в обе стороны. Чем больше Фугаку проводил времени с сыном, передавая ему знания, нажитые за сорок с лишним лет жизни, тем больше Итачи видел, что его клан обречен. Самозабвенная гордость семьи Учиха, в конечном счете, должна была кончиться грандиозной резней группировок. Вопрос был только в том, сколь масштабной она будет, сколько жизней бестолково растолчет маховик репрессий местных воротил. Именно тогда, Итачи вывел для себя аксиому своего существования. Правило первое: владеющий информацией владеет миром. Не говоря уже о людях. Зная нужные тебе сведения, ты становишься подобным богу, распахиваешь любые двери, убалтываешь самых несговорчивых, решаешь, кто умрет сегодня, а кому удастся выкроить еще немного времени, прежде чем унестись вниз по реке Стикс. Правило второе: Саске не должен платить по счетам всей семьи. Его отото, смотрящий на старшего брата глазами полными восхищения и преданности, не станет жертвой ожиданий отца. На себе Итачи поставил крест еще тогда, в мглистых кулуарах, где перешептывались большие деньги. Он обречен быть главой семьи, быть всегда начеку, издалека чуять опасность, чтобы вовремя вцепиться ей в глотку, еще на подлете. Из него ковали бездушную машину, созидающую власть и благополучие клана. Саске, вечно ровняющийся на старшего брата, не успел впитать этот трупный яд большого бизнеса и статуса Учиха. Итачи хотел для брата лучшей жизни, чем была уготована ему самому. Отсюда вытекало и третье правило: быть одиноким. Привязанности и увлечения размячают мозг, лишают трезвости суждений, растягивают скорость реакций. Вопреки поговорке, юноша понимал, что все яйца нужно складывать в одну корзину. Разложи их – и не успеешь моргнуть глазом, как все разворуют щетинистые шакалы. Итачи на примере отца знал, как велика цена страстей, раздирающих рассудок, и потому, навсегда покидая отчий дом той летней ночью, зная, что больше никогда сюда не вернется, юноша зарекся когда-либо стать ему подобным. Когда ты один, твой обзор ничем не стеснен, глаз не спотыкается о лица тех, кто дорог, все видишь далеко и четко. — Мы особенные, Итачи. Быть Учиха значит быть особенным, — любил повторять Шисуи, лежа на поизносившемся тонком матраце и глядя в потолок, на котором были прилеплены аляпистые плакаты с идеальными девчонками из моложёных журналов. — С твоими мозгами и моей ловкостью мы всех этих прогнивших свиней заставим с рук жрать. Они же смотрят прямо в свои корыта и не видят дальше своего носа. Так они вместе стали Карасу, вездесущим информатором, Серым Посредником, тем, кто всегда в тени, а потому неуязвим. Итачи набирался ума в обращении с техникой, преуспевал как хакер, блестяще окончил лучший университет страны. Пробивной и искусный в деле развязывания языков Шисуи за несколько лет обучения в полицейской академии оброс таким количеством связей, что мог без стука входить почти в любой дом Токио. Окунувшись в потустороннюю жизнь самых видных людей Японии, Итачи прочно сросся с чувством отвращения, разившим разложением. Министр финансов любит, чтоб его хлестали плетками двухметровые трансвеститы, глава крупной сети магазинов игрушек и сам был не прочь переодеваться женщиной, натягивать на сухонькие кривоватые ноги коричневый капрон и прогуливаться по второсортным заведениям, призывно завывая. Со временем смрад города грехов перестал оскорблять обоняние, и все богомерзкие извращения, оргии и пороки прочно осели в реальности, стали забавлять, доставлять отвратительное удовольствие. Чтобы повысить градус иронии, Итачи устроил специальную комнату с зеркалом, в которой проводил встречи с клиентом тет-а-тет. Наблюдая, как пафосная напомаженная рожа очередного олигарха расшаркивается перед ним, смотрит на свое поганое отражение, тошнотворно бегает мертвыми глазами по глади стекла в поисках понимания со стороны информатора, Учиха не мог сдерживать приступ исступленного хохота. Те, кто определили его судьбу раз и навсегда, теперь готовы лизать ему пятки, чтобы никто не узнал о тех гнусностях, что они проворачивают. Юношей уяснив людскую суть, мужчиной он перестал ее гнушаться. Он видел, что мир горит в огне и похоти, и что самым верным путем будет просто расслабиться и позволить оскверненному пламени ласкать его тело. Итачи знал, что он красив. Что для женщин, он лакомый кусок, сочащийся пахучей кровью, секспапильностью и достатком. Кто он такой, чтобы запрещать себя любить? Все их лица, призывно приоткрытые красные губы, томно поблёскивающие, густо подведенные глаза давно слились в единый усреднённый образ. Менялась только обстановка и имена. Когда он забывал имя, то обходился стандартным «красотка-зайка-милая». В конце концов, кому какое дело? Он дает им попробовать вкус Учиха, чего еще от него можно требовать. Он — Учиха Итачи — отпрыск тлеющего Лимба, детище этого мира, пахнущего удушливым пудровым парфюмом и падалью, тускло освещенного красным неоном, скрадывающего ужас и отчаяние, застывших в елейных глазах всех этих людей, сплетающихся в самозабвенном пороке на диванах из черной кожи. Учиха рукой откидывает с глаз челку. Он всегда так делал, когда необходимо перезапустить мозги, которые уже порядком подзакипели. Думать о женщине слишком изматывающее занятие. Все дело в отсутствии практики. Итачи не думает о женщинах. О женщинах не думают, их берут. Думать о том, что не требует никаких решений бессмысленно. Женщины просто существуют, и это, пожалуй, все, что о них требуется помнить. Он видит все возможные траектории их поведения, как будто его глаза замечают больше обычных, предугадывает все реакции, тем более что делать это несложно. Они незамысловаты, как повадки у животных. Скользни взглядом по шее, и женское тело жеманно поежится, попытается прикрыться от взгляда хищника. Итачи точно знает, каков будет рефлекс, если коснуться большим пальцем нижней губы, сильно сжать упругую кожу оголенного девичьего бедра, совсем легко поцеловать ключицу. Наверняка собака Павлова была сукой. Зеленые глаза, смотрящие с вызовом и презрением, тогда, в «Хэби», выбили из-под ног почву, рассекли плотный въедливый дым порывом свежего ветра. Подобно оголодавшему зверю, мужчина почувствовал прохладный чистый дух битвы с достойным соперником. Принцесса не жаждет Учиху, прямит спину, пренебрежительно поджимает бледные губы, произносит то, чего он еще не слышал. Она живая, но не приземленная, парит над поверхностью, надменно вздергивая подбородок. Как зачарованный, он наблюдает, слушает, вдыхает. Идет следом, будто прилипший идиот за золотым гусем. Итачи знает, что принцесса, несмотря на всю свою прохладу и инаковость, запала на него. И что она слишком горда, чтобы уступить своему естеству. И тем сильнее искриться меж ребер азарт. Каждая их встреча встряхивает его, бодрит морозным утром, мурашками ползет по загривку. Восторженный рассудок требует с каждым разом все больше, все прочнее подсаживаясь на этот нервозный адреналин. — Добрый день, господин Учиха, — заставляет опомнится, осмотреться. Незаметно для себя, мужчина успел дойти до офиса, и теперь, пару секунду таращится прямо в лицо услужливой метрдотеля. Забранные в пучок каштановые волосы оголяют некрасивые мясистые уши, в которых поблескивает бижутерия. Аямэ, по крайней мере так гласил пластиковый бейдж, испытующе смотрит, ласково склонив голову. Итачи смаргивает отрешенность, проходится по фигуре служащей: удивительно, насколько белые блузы подчеркивают все прелести женского тела, обнимают покатые плечи и тяжесть грудей. Аяме смущенно одергивает одежду, растерянно рассматривает пол, заливая щеки неравномерными розовыми пятнами. Неинтересно. — Добрый день, — выдержав паузу здоровается Учиха. Женщины любят паузы. В это время они успевают надумать черти чего, от чего сами же сыплются как раздираемые гормонами малолетки. Иногда не делать ничего — самое верное решение. Девушка мнется, пытаясь придумать тему для разговора, чтобы удержать Итачи еще какое-то время, пока тот уже прикидывает, успел ли Шисуи высосать весь его запас спиртного. Итачи молится всем богам, которых знает и в которых он не верит, чтобы в баре осталось еще хоть что-то. Оставляя в растерянности метрдотеля, Учиха не торопясь пересекает длинные, полные воздуха, помещения, периодически пожимая руки одинаково упакованным сотрудникам, юркими рыбками плавающим по глянцевым корридорам «Джапан ТачиБионикс» как в гигантском аквариуме. Судя по немой мольбе в их глазах всадить им пулю промеж глаз и изрядно всколоченному виду, можно сделать вывод, что с утра сюда наведывался Пейн и раздавал фееричные звездюли, в разы повышающие КПД работников. До Учиха же боссу не было дела. Вовремя поставляй информацию, нагибай тех, кто пытается проникнуть в системы и счета, иногда заглядывай в отдел разработок, муштруй инженеров. К своему высшему менеджменту лидер Акацки и, по совместительству, генеральный директор одной из крупнейших компаний Японии по разработке ПО, был требователен, но лоялен, поскольку туда входили лишь те, кто доказал свою преданность и талант, как в качестве профессионалов в своём деле, так и в качестве преступников. Наполированный дверной замок щелкнул, впуская хозяина в недра кабинета. Большая комната была залита светом послеобеденного токийского солнца, потоком врывающегося сквозь панорамное окно. Этот вид на город, играющего высотами своих сапфировых небоскребов, витающих в эфире вывесок, распластанных в вертикали лоскутов экранов, напоминал громадную микросхему, гоняющую по своим медным жилам электронные импульсы. Иногда Итачи часами наблюдал за жизнью столицы, раскинувшись на кресле и потягивая что-нибудь расслабляющее мозг и приятно играющее ледяными кубиками. Перемигивающиеся окнами здания отвлекали от мыслей, собираясь в причудливые узоры, как в калейдоскопе. Он сидел так до тех пор, пока сумрак окончательно не придавливал небеса к земле, и тогда Токио вспыхивал с новой силой, будто в Царстве мертвых началась отличная ежедневная вечеринка. Кстати о вечеринках: Учиха прошелся к рабочему столу, дугой расположившемуся в самом центре помещения, мельком пробежался по поверхности — все на месте, но пепельница полна скрюченных окурков — надавил на дверцу мини-бара. Сдержал обреченный стон: шаром покати. Шисуи за те дни, что здесь пробыл вместо него, выжрал все, оставил только Ягермейстер, который на дух не переносил, потому что «воняет как сироп от кашля». Полный тихой досады, Итачи рухнул в кресло, погладил кожаные подлокотники, будто успокаивая их. Папочка теперь дома. Включил компьютер, крутанулся пару раз, выжидая, пока запустится система. Выставленные полукругом обтекаемые изящные мониторы поприветствовали хозяина, приглашая заняться делом. Несмотря на совершенно варварское, почти бесчеловечное, отношение к мини-бару, Шисуи, все же, достаточно педантично оформил все новые контракты, успевшие поступить Карасу за время тюремного заключения. Итачи ткнул мышкой в первый попавшийся. Спустя два часа отчаянных потуг Учиха окончательно сдался: ничего действительно полезного он сегодня не сделает. Навязчивая идея нетерпеливо ворочалась на задворках сознания, отвлекала и маячила. Чувство нетерпения, так похожее на жажду, не позволяло сосредоточиться, нервно постукивало пальцами по толстому стеклу стола. Итачи недовольно выдохнул, сложил ладони в домиком, как делал всегда, когда пытался выстроить мысли в стройную последовательность. Взгляд упал на лежащий рядом телефон. Он раздумывает недолго, секунды три, берет в руки, снимает блокировку. Сегодня 17:21[Вы]: Чем занята? Ваш собеседник пишет сообщение… Учиха в предвкушении закусывает губу, как школьник, ожидающий, когда задница учителя приземлится на оставленную на стуле кнопку. Снова и снова перечитывает строчку. 17:23 [Принцесса]: Ваша наглость воистину не знает границ. Шалость удалась.
