Si vis pacem, para bellum

— Знаешь, только один человек может сказать тебе, кто ты. — Я сам? — Нет. Я. Сью Сильвестр

Glee

***

      За окном задорный клаксон просигналил незатейливый мотив. Сумирэ напоследок глянула в зеркало: ухищряться с марафетом ради свидания девушка не стала – очаровывать кавалера она не собиралась, да и едва ли сумела бы это сделать. Попытайся она жеманно покусывать вымазанные краской губы, пострелять мутными, прячущимися под тяжестью ресниц, щелками – и небеса развернуться, и весь пантеон божеств свесит оттуда свои попадавшие от удивления святые подбородки. Заигрывают те, кто желают возвестить самца о наступлении брачного периода, поэтому Огами не заигрывает. Это аксиома.       Все как всегда. Только щеки предательски рдеют румянцем. Не будь лицо таким сухим, наверняка, смотрелось бы мило, не походило бы на жар от лихорадки. Что же, волнение? «Быть того не может».       Шисуи, стоя у распахнутой водительской двери, блистал довольной улыбкой, бегал глазами по окнам в попытке увидеть ту, ради которой и прозвучало музыкальное произведение из одной ноты. Без верхней одежды, в одной рубашке совершенно белой, с расстегнутыми воротом и разнузданном галстуке, лейтенант смотрелся по-юношески лихо, будто сейчас выудит из своего красного полированного кабриолета мастерку капитана футбольной команды и укатит в закат, по обрамленному пальмами солнечному шоссе, сжимая коленку звонкой блондинки-черлидерши.       Он тут же подался вперед, стоило Огами показаться в темной парадной, широким шагом обошел автомобиль. Чуть сбавил ход, подходя совсем близко, от чего девушке пришлось задрать голову, чтобы не таращиться ему в грудь. Черт подери, она уже успела подзабыть, насколько Учиха крупный парень.       Тотчас Шисуи сгреб напряженное тело консультанта, притянул к себе, обхватив за талию, тут же приложился губами к ее щеке. Тепло, легко и мягко. Коленки услужливо подкосились, щеки, кажется, алеют так, что видно из соседней галактики. От лейтенанта веет жаром и мужчиной. – Ты сегодня моя дама. Думаю, я имею на это право, – преисполненный радости, отвечает Шисуи на немой вопрос, застывший на лице Огами. Вот так себя и ощущает нормальная женщина: защищенной и уступчивой. Широкая мужская спина закрывает от отчужденного мира и, вместе с этим, отвесной скалой нависает, прерывая устремленное к горизонту свободомыслие. За все приходится платить, в том числе и за чужую мужественность, которая обязана быть принятой.       Внезапная вонь мещанского уклада, укрывшая плечи негнущимся ковром, пропахшим кухней, изменами и субботними ток-шоу, заставляет судорожно съежиться. Скорее, вырвать эти поросли, пока они не затянули тебя туда, откуда живыми выбираются лишь единицы, изрядно потеряв в молодости лет.       Сумирэ медленно сводит плечи, впуская воздух между собой и непозволительно раздетым Учиха. Черта с два она пойдет на поводу у своего податливого к ласкам тела. – Во-первых, Шисуи-сан, добрый вечер, – Сумирэ пренебрежительно кривится, легко отстраняя лейтенанта ладонью. – Во-вторых, если вам так холодно, что стараетесь согреться всеми способами, то вам стоит одеваться теплее, а не бежать обниматься. И в-третьих, с каких пор встреча мужчины и женщины вечером в выходной непременно требует уничтожения формальных признаков уважения друг к другу? Я что-то слышала об этих ритуалах, но, быть может, я могу себе оставить хотя бы суффикс?       Консультант почти слышит, как из Шисуи со свистом выходит весь воздух, как из прохудившегося надувного батута. Разняв объятия, он, упирается руками в бока и озадаченно качает головой: – Суффикс, значит… Умеешь же ты осадить, Сумирэ-сан,– но тут же снова собирается в полное энергии тело, с вызовом вздергивая головой. – Но я намерен отлично провести сегодня время, и , если ты и дальше хочешь сохранять подобный настрой, то тебе придется сильно постараться. – Не придется, если и дальше будете следовать канонам типичного свидания,– брякнула Огами, уныло оглядывая припаркованное рядом авто. – И что же должно идти дальше по этим канонам? – спросил лейтенант любопытно сощурившись, от чего по спине пробегает неприятный холодок. Прищур совершенно учиховский, она слишком хорошо его запомнила: он препарировал ее каждый раз, когда консультант оказывалась перед камерой; изучал ее вчера в метро, падал сверху, с высоты роста сумрачного бога, вместе с плетями его волос. Теперь, он бесстыдно распустился здесь, прямо на лице Шисуи, заставляя в смятении пару раз быстро проморгаться. Не-Итачи, его здесь нет. Жаль.       Огами набирает побольше воздуха в легкие: она нечасто была на романтических встречах, но все они с точностью до неловких шуток, повторяли одна другую, поэтому сказать было что. - По всем правилам, вы, должно быть, привезли мне в подношение некоторое количество гениталий растений. Обычно это нечто из рода шиповников, розы, например. Непременно, это растопит мое сердце, ведь я же девушка. Не любить цветы для нас считается системной ошибкой. А потом, мы должны поехать в какое-то место, где можно заедать смущение посредственной стряпней и затыкать дыры в разговоре беседами о том, до чего же свежий здесь подают салат.        Шисуи увлеченно глазеет на консультанта, приводящего после критиканской тирады дыхание в порядок, после чего, в момент заливается смехом, открытым и довольным. Огами так не смеялась никогда в своей жизни, разве что в раннем детстве. Леди не смеются, они льют перезвоны летящей по роскошным залам трели, прикрывая рты фарфоровыми ладонями, окаймленными жемчугом. – За цветами в машину, я тогда, пожалуй, не пойду, – хохочет лейтенант, глядя на недоумевающего консультанта. – Честное слово, Сумирэ-сан. Я будто Сингапур осаждаю*.       Мимолетный укол совести за собственную претенциозность тут же растворяется в сдержанном недовольстве: она никогда не разыгрывала из себя покладистую девицу, пищащую от букетов и книжных пафосных поступков. Лейтенант не похож на дурака, чтобы надеяться, что именно такой она и сделается только ради него. Менять свои принципы ради мужчины, значит не уважать ни себя, ни его. Кусок пластилина, принимающий формы, задаваемые мастером, в конце концов, оказывается на помойке, затасканный и облепленный волосами с пола. – Вы знали, на что вы шли, – невозмутимо отвечает Огами, сдерживая неизвестно откуда появляющуюся улыбку. Маленькая трагедия этого большого человека со стойкостью выслушивающего закидоны барышни не может не веселить своей прозаичностью. – Вы же не думали, что все будет просто? – Точно, это мне в тебе и нравится, - соглашается лейтенант, – Я действительно знал, на что шел, просто надеялся, что меня не осадят в первую же минуту. А, Сингапур мы, все-таки, взяли, – азартно подмигивает он. – Что же, позвольте мне и дальше разочаровывать вас, Сумирэ-сан.       В салоне густо и свежо пахнет цветами. Огами вскользь оглядывает заднее сидение – к своему счастью не обнаруживает там гигантского пошлого цветочного монстра, бутонов на пятьдесят. Лейтенанту стоит отдать должное: совсем небольшая композиция, элегантно перевязанная атласной лентой.       Учиха садится за руль, заводит мотор, мельком смотрит в зеркало заднего вида, на цветы. Смиренно поджимает губы, трогается с места. Вероятнее всего, он сожалеет, о потраченных силах и времени. И, скорее всего, правильно делает. Что она, куцая и холодная ханжа, может дать ему?       Хоть он носит в себе учиховские гены черных, как смола, глаз, любви к хорошо скроенным пальто и интригам, Шисуи ,в конце концов, всегда был учтив и приветлив с самого первого дня. Ему бы в кино сидеть с милой девушкой, смотреть комедию, закидывая в рот сладкий попкорн. Через пару свиданий прийти к ней на пирог, в чистую и уютную квартирку с персиковыми шторами. Мяться с ноги на ногу перед встречей с будущими свекрами, пряча за спиной подарочный сервиз. Потом выслушивать их наставления в супермаркете, мучительно выбирая между двумя совершенно одинаковыми детскими кроватками за три тысячи и за двадцать. Он действительно заслуживает понятной и простой тихой гавани, в которую можно окунаться после дикого дня полицейского.       Огами не любит комедии, попкорн ела лет шесть назад, а будущие свекры покоятся в урнах на камине в семейном особняке. Ноль попаданий из трех. Женщина-проруха. Зачем сидеть здесь, будто бы они правда на свидании? Вырисовывать любезности, чтобы однобокая симпатия не зависала в воздухе скрипучим воздушным шариком, норовящим скользнуть по лицу ярко-желтыми боками.       Синеватый свет фонарей вечерней дороги мягко оседает на приятном лице Учиха, лаково блестит на коротких, кажущихся совершенно колючими, прядях волос, уложенных к верху. Его привлекательность совсем приятная, бархатная, будто сложенная из всего самого располагающего к себе, что только может быть в мужчине. На раскрасневшихся от мороза, скругленных пальцах, обхватывающих рычаг коробки передач, властно поблескивают пара печаток, состаренных под латунь.       Схватить бы его за грудки, встряхнуть: «Окстить, болван! Только время зря тратишь. Поищи себе женщину,а не влюбленную в твоего брата тряпку». – Вы, должно быть, замерзли,– заметила Сумирэ, засмотревшись на причудливый выгравированный узор на металле. – Я вас совсем заморозила своими речами. – Да уж, заморозила. Заставить бы тебя за это рассуждать о салате, –не отрывается от дороги Шисуи.– Да добрый я слишком сегодня. – Как великодушно,- парирует девушка, - Куда же мы тогда направляемся? - Пусть пока будет секретом, - озорно сверкает глазами Шисуи. Кажется, что от этого мужчины, источающего энергию атомного реактора, можно подпитывать электроприборы. – Ты забавная, Сумирэ- сан, – добавляет он, немного помолчав. – «Забавная»? – Сумирэ удивленно вздергивает брови. – Что же во мне «забавного»? – Тебя будто держали взаперти в какой-нибудь книжке прошлого века, и ты только что из нее выбралась. Тебе бы веер какой-нибудь…       Внезапно зазвонивший телефон, задребезжавший на приборной панели, прервал лейтенанта. Звонит «Джирайя». Учиха, глянув на дисплей, сперва нахмурился, затем, словив озарение, протянул «Вот черт», и грузно откинувшись на спинку сидения, взял трубку. –…Не-е-т. Как ты мог подумать, что я забыл!? – отпираясь от чьих-то обвинений, мужчина настолько искреннее сочинял на ходу, что по его гримасам можно было подумать, что он и в самом деле оскорблен до глубины души. – У меня никак не выйдет сегодня… Я не засранец, просто не … Ай, ладно, я буду через двадцать минут. – Дела, требующие безотлагательного исполнения? – спросила Огами, когда раздосадованный Шисуи, швырнул смартфон в темный карман бардачка. – У моего очень хорошего друга сегодня день рождения. Юбилей. Я совершенно забыл об этом. Прости, Сумирэ-сан, – продолжил он после небольшой паузы чуть тише,– мне совершенно не хочется отпускать тебя, но я очень многим обязан Джирайе. Я не могу проигнорировать его праздник. – Если дело стоит только за поздравлением друга, то я могу поехать с вами, и подождать, если хотите, – безразлично пожала плечами девушка. Когда покидаешь опостылевшие стены дома, любой предлог не появляться там как можно дольше, будет вполне сносен.       Шисуи одарил спутницу заинтересованным взглядом. Он обдумывал что-то несколько секунд, постукивая жесткими пальцами по рулю. – Это было бы здорово, – с запинками заговорил Учиха, на каждом слове подбирая формулировку, будто боясь оступиться, – но боюсь, что, то место, куда я поеду, тебе будет не по вкусу. Это ночной клуб. Джирайя – его владелец. – Позвольте мне самой решить, что мне по вкусу, – сказала Сумирэ, – Как я могу узнать, каких мест мне нужно сторониться, если я в них еще не была?       Лейтенант крутанул руль в сторону,и уже совсем скоро от раскидистых окоченелых кленов Уэно не остается и следа. Совсем зимний напитанный влагой морозец сменяется стальным холодом Синдзюку, мигающим рекламой раздетых фигуристых девиц. «Не будешь учиться, поселишься в Синдзюку»,– твердят мамаши своим плещущими гормонам дочерям. «Будешь учиться, поселишься в Синдзюку», – твердят папаши своим ленивым сыновьям, уставившимся в игровые автоматы. Токио в этом районе подобен своим обитателям: агрессивный и яркий, выставляет все свои прелести напоказ, дерзко и призывно подмигивает вывесками. По залитым космическим светом улицам акулами шныряют претенциозные авто, тут и там выплескивая из себя не менее претенциозную блестящую публику, вне зависимости от времени года одетую совершенно одинаково, с одним лишь им понятным хамским шиком. Кутилы не мерзнут. - Как-то странно получается, - задумчиво говорит Шисуи. Недолго они ехали в молчании, но за это время в тепле авто и сладком запахе цветов, консультант успела немного разомлеть. Голос лейтенанта в этой густой зимней неге кажется слишком резким.– Сначала ты готова с потрохами меня съесть за цветы, а теперь - едешь в сомнительное место, только чтобы не заканчивать вечер. Не объяснишь? Огами по-уютнее закутывается в велюр и прикрывает веки: - Все просто: я уважаю ваши старания и время, что вы тратите на меня. В отличие от вас. ***       «Легендарный саннин» встретил посетителей узким, обитым ультрамариновым вельветом лестничным подъёмом, напоминающим мягкое тесное чрево таинственным рассеянным свечением ввинченных в ступени круглых ламп. Изнутри стены сотрясал гудящий утробный бас . Именно таким Огами и представляла себе это место: темно и пошло.       Будто дезинфекция постороннего, фойе обволакивало прибывших, подготавливало к тому таинству, что будет происходить внутри царства падших. Прежде, чем войти в зал, Шисуи обернулся, и с легким беспокойством, протягивая руку девушке, сказал: - Я постараюсь закончить поскорее.       За свою жизнь, Сумирэ ни разу не удалось побывать в подобных заведениях, поэтому вперемешку с отвращением, ее съедало будоражащее чувство любопытства: каков тот мир, по ту сторону дубовой двери, чем он мыслит и существует, чем пахнет и говорит.       От ворвавшейся в дверной проем музыки, на секунду заложило уши. Волна разлитого в пространстве ритмичного транса захлестнула пару, отливом втягивая их в свою лиловую пучину. Огами тут же взялась за ладонь лейтенанта – с этой стихией с наскока не сладить. Света катастрофически мало, только плавающая в тлеющем воздухе синь. От навалившихся звуков и цветов Сумирэ щурится, пытливо вглядываясь в идущую перед собой спину лейтенанта, продирающегося через тернии самозабвенно танцующих посетителей. Она оглядывается: никому и дела нет до них. Все эти люди, совершенно неразличимые в темноте, будто под гипнозом, сплетаются меж собой и колышутся чащей. Зазеваешься и затянет, как в трясину.       Внезапно стена людей кончается ступенями. Музыка становится заметно тише, воздух свободнее и слаще. По большим низким диванам, бодрым официанткам с бейджами и учтивыми улыбками понятно, что это - вип-ложе. Балкон, отделенный от танцопола прозрачными стенами, был полон дорогих людей. Почти все мужчины, всем лет за пятьдесят, подтянутые и самоуверенные. Общаются громко, курят, перемигиваются жемчугом стаканов и золотом наручных часов. ― А вот и мой маленький прохвост, ― прозвучал густой моложавый голос, от чего головы гостей зашевелились в сторону пришедших как заведенные игрушки. С одного из диванов поднялся мужчина в старомодном кимоно ростом не меньше Учиха. Он был коренаст и в плечах, и лице, иссеченным глубокими редкими морщинами. Ему было явно больше шестидесяти, но из-за копны абсолютно белых отливающих синевой волос и крепкого оскала зубов, зажимающих зубочистку, язык не поворачивался назвать его дедом. Такой тип переживет всех здесь присутствующих, ехидно поглаживая козлиную бородку, которая в обязательном порядке отрастает у всех древних стариков.       Мужчина с силой хлопнул Учиха по плечу, горячо обнял, – ладони темные и жилистые, не порченные показными украшениями и тату – и, наткнувшись взором на спутницу друга, просиял заинтересованной улыбкой. – Эта прелесть для меня? ― Попридержи коней, именинничек,― Шисуи легко выдернул из его зубов деревянную шпажку, отбрасывая ее за плечо. ― Это моя дама. Старик удало подмигнул, пихнув лейтенанта в бок локтем: ―Совсем-совсем или как обычно?       Шисуи смерил друга многозначительным взглядом и, кажется, совершенно побагровел – в искусственных фиолетовых сумерках толком не разобрать ― от чего старик разразился громким хохотом, положив ладонь на живот. Сумирэ, сардонически поджала губы, покосившись в сторону. Чужое фиаско всегда веселит; фиаско вечно идеального и до ужаса положительного лейтенанта – в особенности. Похоже, именно от этого деда Шисуи заразился своей манерой смеяться с упоением. Подмяв под большие объятия пришедших, именинник развернулся к остальным присутствующим. ― Друзья! Прошу любить и жаловать, старик Джирайя в молодости – Учиха Шисуи с, … ― пробасил тот, на что толпа одобрительно заулюлюкала. – Как твое имя, красавица?– Джирайя склонился ухом к девушке, не снимая своей тяжелой руки с ее плеча. От него терпко пахло перцем и разгоряченной алкоголем кожей. ― Она, ведь, настоящая красавица,― обратился он к Шисуи,― И как твоя рожа оттяпала себе такую богиню? Везучий сукин сын. Так как, говоришь, тебя зовут? ― Огами Сумирэ,―отзывается консультант, стараясь не морщиться от неожиданной навязанной близости. Именно за эти убеждения в том, что каждый жаждет объятий и дружбы, Сумирэ терпеть не могла выпивших людей. Пьяница определяет степень твоей социопатичности, а именно ее отсутствия, как бы успешно ты от него не шарахался по углам. – Я была бы вам очень благодарна, если бы вы не выражались при мне. Такого уважаемого господина не красят подобные речи.       Джирайя поджал губы, недоуменно свысока оглядывая Огами. Шисуи аккуратно наблюдал, стоя под другую сторону от широкого тела старика, выжидая, чем кончится сцена. Именинник, все так же удерживая его, сделал полшага назад, словно собираясь хорошенько разглядеть диковинную вещицу: ―Какие манеры, ― деловито произнес Джирайя, осматривая Сумирэ, вытянувшуюся по струнке. ― Шисуи, на кой черт ты привел сюда высший свет? У нее же от всего нашего мракобесия будет этот, как его… ― он пощелкал пальцами в воздухе, подгоняя не идущее на ум словечко, ― «культурный шок»,о. Учиха, было, открыл рот, но Огами его опередила: ― У нас свидание с Шисуи-саном. Он не мог не уважить вас своим присутствием, ― почему-то Джирайя вызывал патологическое желание разговаривать с собой. Или дело в его лукавых, влажно поблескивающих глазах, или особенной стати и достоинстве, присущим только тем, кто действительно принимает свой возраст, пользуясь всеми его прелестями, но старик к себе располагал совсем по-приятельски. ― Я решила составить ему компанию…, ― Сумирэ осеклась, когда Джирайя резко наклонился к ней, завис напротив лица, заинтересованно сщурившись: ― Мне все кажется, что я тебя где-то видел, красотка. ― Это дочь Ичиро-сана, ― раздалось у него за спиной, ужасающе знакомым тембром. Тело рефлекторно сжалось прежде, чем Сумирэ увидела говорящего. По ту сторону морали сперва слышишь гром, затем блестит молния.       Пронзительный чернильный взгляд обводит объемы фигуры консультанта, слетает на Шисуи, разомкнутые губы чуть обозначают ямочки на мраморе кожи, залитой голубоватым свечением софитов, возвращается к девушке, перетекая, задерживается на ее лице. Сумасшедше красив, в неизменно угольной, безукоризненно сидящей рубашке, играющей камешками запонок. Где же еще быть Темному Властелину, как не в царстве разврата.       «Привет, принцесса» сбивает содержимое ребер с мерного ритма. Зажав мышцу в оттянутой резинке рогатки, отпускает ее, заставляя сердце долбиться о стенки грудины. Сцепившись взглядом с изучающей ее тьмой, Сумирэ проглатывает восторженный выдох, крепче смыкает рот, отвечает кивком. Сжимает ладони в кулаки, понимая, что от плотоядного взора Итачи по предплечьям вниз, к животу, искрятся мурашки. Только этот мужчина заставляет чувствовать себя куском мяса, но черт подери, самым отменным и желанным куском.       Реагируй она так же хотя бы отчасти на присутствие Шисуи, жизнь была бы куда проще: наверняка прямо сейчас смазанно целовались в его опрятном авто. Джирайя удивленно посмотрел на Итачи, пораскинув мозгами, снова уставился на Огами. ― Да ладно?! ― воскликнул он. В одно мгновение забыв про Шисуи, старик прильнул к Сумирэ, приобняв ее за плечи,― Дочурка Ичиро, черт бы меня побрал! Сумирэ! Да что же ты стоишь? Присаживайся, присаживайся, ― он суетливо подвел ее к дивану, махнул пару раз рукой, чтобы гости подвинулись ― те занавесками сдвинулись теснее, ― Вот это да, вот это да!       Присев почти одновременно, Джирайя тут же чуть отодвинулся в сторону, чтобы без стеснения таращиться на девушку. Пока позабытый Шисуи обменивался рукопожатиями с одними, учтивыми кивками ― с другими, консультант осмотрелась. В подобных сумеречных сборищах есть что-то неуловимо откровенное. Что-то, что заставляет тебя запросто сыпать пошловатыми шуточками, повисая на плече у своего размякшего товарища, гоготать вразвалочку, в то время как швыряешься палочками в общей тарелке, выцепливая лепестки имбиря, чтобы большую часть из них растерять по дороге после. Только здесь, среди незнакомых людей и тарелок, можно вслух опасаться инопланетян и масонов, словить поддержку от вдруг ставшего приятелем собутыльника, который верит в сверхтехнологии египтян,а наутро, как ни в чем не бывало, здороваться, столкнувшись в лифте бизнес-центра.       Грохнув об стол рюмкой и довольно рыкнув , по другую сторону низкого квадратного стола сидела Цунаде. Теперь тот факт, почему лучший патологоанатом Токио работал в выходной не был так удивителен: все эти люди одним миром мазаны.        Она сидела по-мужски, опираясь локтями на колени, предоставляя мужчинам напротив умопомрачительный обзор на свои прелести, с неистовым усердием сдерживаемые красным вечерним платьем. Светлая редкая челка совсем растрепалась, оставляя лишь намеки на прежний лоск. До ушей долетали обрывки фраз ее приятеля. - Нужно что-то менять. Вся эта американская хуйня: айфоны-хуёны, эта их дерьмократия, нахрен нам не нужна! – с тоскливым воодушевлением распинался мужчина, круглая голова которого была с боков вычищена залысинами. Натужно потрясая руками, в которых был зажат весь его алкогольный патриотизм, он пытался заглянуть в лицо Сенджу, вяло уткнувшейся в стол. – Мы японцы! У нас свой,особенный путь. Где все наши традиции? Наша религия и закон? Все просрали, продали америкашкам! Тьфу! – картинно сплюнул тот и с совершенно горестным видом замолк,кривя в печали широкое плюгавое чело.       Закончив с ритуальным приветствием, Шисуи сел рядом с Сумирэ, чуть прижав к себе за талию. Казалось, что еще немного, и спина выгнется в обратную сторону, от напряжения: сломается с треском, как лакированная фанерка. В любой другой ситуации, лейтенант получил бы как минимум язвительное замечание и шлепок по загребущим граблям.       Сейчас же в паре метров сидел другой Учиха. Итачи, не сводя взгляда с пары, попивал что-то золотистое, изредка переглядываясь с братом. В отличие от остальных мужчин, раскрепощенно закинувших нога на ногу или сгорбившихся, он восседал в своей привычной аристократично-сдержанной манере, нарушая свою монументальную позу только гибким движением, которым он приговаривал напиток. Он смотрел пристально, словно мысленно делая ставки, как скоро малахольная чужачка смажет пятками в ночь.       Прижавшийся Шисуи, мужественный и крепкий, как страж, вселял спокойствие – он не даст своему кузену проделывать с ней все эти свои фокусы, от которых изо рта то и дело норовит соскочить болезненный сладкий стон. ― Дочь Ичиро, вот это да! ― повторял Джирайя, хлопками пригвоздив свои ладони к широко расставленным коленям. ― То-то я думаю, где я видел эту королевскую катавасию: точно же, муштра Канны! Я ― Джирайя. Мы с твоим отцом учились вместе на медицинском. Он на хирурга, а я это, по дамам больше, ― чуть смутившись хихикнул он, потерев шею, ― так и остались друзьями. Я помогал ему, чем мог, когда он стал бизнесом заниматься, а он рехтовал меня после особо удачных гулянок.       Глаза Джирайи завлекло мечтательной поволокой. Он звучал все тише, всматриваясь в пустоту за головами гостей, что краем уха слушали повествование: приход Учиха с дамой произвел мало впечатления, и потому, уже через несколько минут все вернулись к своим гулким неспешным беседам. ―Да, Ичиро, старый черт… А твоя мать меня на дух не переносила, ― говорил Джирайя, озарив увядший свой лик светлой тоской ― «Ичиро, этот бродячий пес совершенно невыносим. Наша дочь не должна слышать тот мусор, что он произносит», ― он скомкал лицо, ссутулившись и задрав плечи. От пародии на женский голос, старик зашелся кашлем, закончив его ослабленным смехом. ― Да. Я видел тебя совсем маленькой, Сумирэ, под стол пешком ходила. А теперь вон какая, манерами вся в мать. У тебя, наверное, волосы дыбом встают от этого места, а? Таких псов как я и моих гостей тебе наверняка наставляли за километр обходить. А тут вот, самый рассадник. ― Вы слишком строги к своему заведению, Джирайя-сама, ― отозвалась Сумирэ, стараясь сосредоточиться только на старике, не сваливаясь на Итачи, сидящего справа от него: все смотрит, не моргает даже. – Ваши посетители- ничуть не хуже любых других людей. Наоборот, они не скрывают друг от друга своих истинных намерений, честны в своих желаниях. В своем роде, это можно назвать благородством.       Из-под полуприкрытых век Учиха заструилось заинтересованное блаженство. Весь его облик расцветает удовлетворенным выражением: гаду пришлось по вкусу услышанное. Естество отзывается вспотевшими ладонями. Джирайя, совершенно не замечая разыгрывающегося фарса, поразмыслив с секунду, одобрительно захохотал. ― Ну точно, мозги Ичиро у тебя, не иначе. А вот лицом и замашками царицы в мать пошла.       Упоминание матери всегда отзывалось в сознании раздражением. Внешнее сходство с ней мозолило глаза всякий раз, стоило поглядеть в зеркало. Огами, несмотря на то, что тосковала по ней, не была уверена, любила ли она вообще когда-нибудь свою мать, впрочем, как и Канна свою дочь. Она была талантливой актрисой, но абсолютно никудышной матерью – витала в своем мире, хваталась за голову, стоило маленькой Сумирэ повести себя по-детски: забавы и плач плохо влияют на тонкую душевную ориентацию артиста. Поэтому почти все детство девочка была предоставлена сама себе и флегматичной гувернантке с плоской физиономией, любившей слушать гимн Японии по утрам, сидя на стуле и покачиваясь взад-вперед. От полов ее простенького белого кимоно пахло сладким рисом.       Канна была идеалом той женщины, от которой воротило Сумирэ: инфантильная и капризная, она отсылала дочь к отцу всегда, когда той была необходимо родительское участие. Никакой ответственности и угрызений совести, сплошной дамский надрыв. ―Прошу меня извинить, но я совершенно не похожа на мать, ― выговорила консультант, стараясь сгладить негодование в голосе. Юбилей друга Шисуи ― не лучшее место для разыгрывания семейных драм. Тем более, когда тебя перманентно препарирует его братец. ― Уверяю вас, это не так. Джирайя усмехнулся и потянулся в пол-оборота к Итачи: ― Какая, а? Точно ты сказал, «принцесса».       Учиха удержал мягкую улыбку, глотнув из стакана. Только сейчас Огами разглядела в полумраке рядом с ним женщину, чьи оголенные колени белели как глянцевый пластик. Таких называют «роскошная». Другую ожидать подле этого мужчины и не следовало. Раскосая и пластичная. Один градиент на полумесяце бровей стоит не меньше тесячи йен. Из-за неестественного блеска длинных волос, похожих на выкрашенную сурьмой леску, тяжелого макияжа, укрывающего хищное лицо, можно было и правда подумать, что эта женщина не живая. Неживая и породистая, как чучело титулованной кобылы.       Острыми коготками она перебирала материю рубашки на груди Итачи, вышагивая пальчиками ей одной известный маршрут. Жадный рот извлек из себя неразличимую в шуме фразу прямо в ухо мужчине. Тот едва поведя головой также неслышно ответил, не на мгновение не прерывая своей зрительной пытки. Кобылка капризно выдохнула, со скучающим видом скользнув лоснящимися изящными пальчиками по ладони Учиха, обнимающих ее колено как подлокотник. ― Чего же ты мне не сказал, что Шисуи оттяпал себе такое сокровище? ― спросил именинник и хитро осклабился. ― Завидуешь поди? ― Честно? Завидую,― согласился Учиха, ― Любой из нас желал бы иметь рядом такую женщину, ― Консультант покрепче обхватила сидение софы: кожа полыхала так, что вот-вот прожжет мебель и она грохнется прямо на паркет. ― Но я решил, что Шисуи захочет похвастаться сам. Я не мог украсть у него эту возможность.       Девица на плече Итачи склонила голову, зыркнув на Огами. Шаг влево-шаг вправо, и эта кобыла встанет на дыбы, затопчет наполированными копытами. Рука на талии Сумирэ сжалась чуть сильнее. Девушка взглянула на Шисуи: вовлеченный в сторонний разговор, он только переключил внимание и довольно посмотрел на свою спутницу. Его лицо было совсем близко, настолько, что при желании можно было рассмотреть собственное отражение в больших рассеянных бликах на беспросветной радужке. Безумие какое-то. ― Грех не похвастаться, точно, ― проворковал он, сияя как новогодняя елка.― Сам себе завидую. ― Да я бы все равно не поверил,― отмахнулся Джирайя. ― Из вас двоих я всегда ставил на Итачи-куна. У тебя еще ветер в бошке гуляет. Фигаро тут-Фигаро там― лениво помахал он расслабленной кистью. ― Очень воодушевляет, ― иронично бросила Огами. ― Не бери в голову, красотка. Если у тебя нрав твоей матери, то из этого прохвоста быстро слепишь примерного семьянина. Будет пылинки сдувать и спасибо говорить. Итачи-куна еще сосватаю и тогда буду считать свой долг выполненным. ― Он и так уже ве-е-есь сосватанный, ― кобылка лопотала высоко, растягивала гласные, будто скрипела плохо смазанными петлями. Она вытянула шею, почти касаясь пухлыми губами точеного подбородка Учиха. К горлу подкатил тошнотворный ком. Итачи только коротко отхлебнул дорогое поило,и, недолго погоняв его во рту, проглотил, вздрогнув кадыком. Дышать стало совсем тесно как от прилипшего на голове полиэтилена.       «Господи, да чего же я ревную эту сволочь?»,― Сумирэ уставилась на успевший пережить нашествие голодных гостей стол. Люди вокруг смешались со сдавленными звуками однообразной музыки, поплыли краской по поверхности. Срочно, спасаться бегством, пока не наломала дров. ― Шисуи, где здесь бар?―на выдохе протараторила Огами. Расшаркиваться на приличия было некогда. Лейтенант с готовностью склонился ниже: «Что тебе принести?» ―Нет,нет, я схожу сама. Просто хочу воды.       Мужчина помолчал, внимательно посмотрев на консультанта и получив от нее твердое «Все в порядке», в которое была вложена вся ее уверенность и присутствие духа, обрисовал маршрут. Сумирэ, извинившись, медленно направилась к танцполу, за которым, по легендам, скрывалась барная стойка. Затылок ныл, предвосхищая брошенные напоследок взоры от обоих Учиха.

***

      Толпа людей ритмично пульсировала , не охотно расступалась, стараясь заманить в себя новую душу. Она ласкалась о тело случайными прикосновениями, манила разомлевшими ликами, пахла тяжело и урывисто, то горькими мужскими, то сладкими девичьими нотами. Эти люди сейчас, должно быть, в самом деле счастливы, как дети, не помнящие себя и прошлое, еще не успевшие закостенеть общественной моралью. Здесь, во тьме и похоти и живет истинная свобода: животная и как никогда осознанная. ― Стакан воды, пожалуйста, ― оскорбленная невниманием к себе толпа выплюнула Сумирэ на барную стойку, мгновенно вновь срастаясь в стену. Блондин-бармен небрежно натиравший полотенцем бокал, указал головой на полку справа: на них в ряд стояли бутылки всех оттенков зеленого: изумрудные, травяные и еловые, они отражались от зеркальной облицовки уподобляясь ломаным рисунком калейдоскопу. ― Без газа. ― Вы только посмотрите, кого сюда занесло,―от трубоподобного баса Огами вздрогнула, испуганно покосившись на собеседника, в котором тотчас же узнала патрульного Мацураси. – Ошиблись дверью, консультант?       От напряжения и громкой музыки еще звенело в ушах, если бы не отдаленность бара от колонок, что скрадывала интенсивность звука, голова бы точно взорвалась.       Девушка устало отмахнулась, принимая от бармена бокал и бутылку минералки: «В другой день, Мацураси-сан, но не сегодня». Сделав глоток, она упирается лбом в сжатые ладони, в ожидании, когда приступ бешенства отпустит. Перед глазами стоит хищный оскал его женщины, что-то нашептывающей ему на ухо; его руки, обнимающие хрусталь бокала и ее колено – белое и тупое. Дорогие друзья, вот он, Учиха обыкновенный в естественной среде обитания. Подвид: мерзавец великолепный. В периоды, между спариванием и поисками пропитания, предпочитает уничтожать ни в чем не повинных людей и жрать данго.       Краем глаза, Огами видит, что Мацураси слишком заинтригован этой и встречей, чтоб вот так сразу отвязаться. Он пересаживается на стул ближе. Кожа у него, как с обложки – плотная и ровная. При случае, нужно будет выпытать его секрет ухода за собой – заглядение просто. Его бычье тело обвешано растянутой майкой и кучей ожерелий, попахивающих религиозной тематикой. На ноги натянуты штаны из дешевой кожи с заклепками. Надел все лучшее сразу. ― Серьезно, как тебя сюда занесло? – ложится он на барную стойку, опираясь на локоть. – Такие заучки дома же сидят, крестиком вышивают или че вы там делаете. ― У меня свидание,― безразлично отвечает Огами, не поднимая головы. Слишком плевать на все. Приставучий патрульный – меньшее из присутствующих в этом месте зол. ― Здесь? – присвистывает Хидан,― Что за еблан притащил тебя в «Саннина»? Где он? Сумирэ вскидывает плечами: «Пес его знает». ― Не против моей компании? Мы же почти друзья, типа,―ржет Мацураси, опрокидывая стопку, услужливо предлагаемую барменом. ― Не грусти. Мужики не любят грустных баб. ― У вас сегодня клева нет или как? – с легким недовольством спрашивает консультант, поднимая лицо. Голова патрульного залачена так, что по свечению может конкурировать с диско-шаром. И, наверняка, она такая же пустая. ― Ну почему же «нет», ― хмыкает Хидан, окидывая взглядом Сумирэ, ― ты-то здесь, значит уже заебись. ― Подумай еще разок, Хидан, ― синий бархат ударяется в спину, заставляя челюсти снова сжаться.― Помнится, она тебя уже отшила в прошлый раз. Мацураси бесцеремонно откидывается назад, оглядывает говорящего. Недоумение на его лице сменяется восторгом. ―Да ладно?! Твоя баба, Итачи-сан? – вскрикивает он, таращась то на Итачи, то на девушку. Не дожидаясь реакции, Хидан подается вперед.― А я-то думал, какого хуя ты на нарах торчал. Это че, игры у вас такие? ― в ликовании рот скалится так сильно, что сейчас треснет, лопиной пойдет по затылку. ― Мы не вместе,― отрезает Огами, боковым зрением пытаясь разглядеть Учиха. Правое плечо обдает теплом: Итачи опирается на стойку совсем рядом, от чего Сумирэ нервно съеживается. Каждый раз, когда он приближается настолько близко, случается нечто ужасное, после чего консультант всю ночь лежит в позе эмбриона и пялится в стену, опять и опять сокрушенно прокручивая сладкие моменты в голове.       Мацураси снова обращает внимание на Учиха. Черт его знает, что патрульный увидел, но тот понимающе усмехнулся, и, забрав заново подоспевшую стопку и бросив на прощание «Предохраняйтесь только», зашагал куда-то на другой конец бара.       Учиха медленно перетекает на место ушедшего Хидана ― Сумирэ слышит, как шуршит ткань его одежд ― складывает руки на груди. Огами искоса следит за его движениями, бездумно поскрипывая стеклом стакана в ладонях. Нельзя смотреть на него. Сил на презрение нет, а доставлять удовольствие своей ревностью этому повесе не хочется. ― Вы знакомы?― безучастно спрашивает Сумирэ просто чтобы не тяготиться изучающим молчанием. Разумеется, знакомы. Здесь все друг с другом знакомы, как дремучие сельчане. ― Хидан состоит в Акацки, ― коротко отвечает он. Мацураси был оборотнем в погонах, прелестно. Неудивительно. ― Стоит только отвернуться, как ты тут же находишь себе другую компанию, ― быстро меняет тему Итачи. Иронизирует, снова. ― То, что ты бестия, принцесса, знаю я, а не Шисуи. Будь добра не наставлять ему рога хотя бы на свидании. Консультант жмурится: это провокация, ясно, как божий день, но зачем? Едва ли он приперся защищать честь брата от ветряных мельниц. ― Не судите людей по себе, господин Учиха, ― выплевывает девушка, разглядывая растянутое отражение мужчины в стакане: до чего удобно. На ум приходит конопатая Джинни Уизли, подсматривающая за Василиском в лужу. Несколько более сексуальный, чем в детской книжке , но все же, вот он, Василиск: посмотришь в глаза и окаменеешь. ―Между прочим, с момента нашей встречи, я верен только тебе, - отзывается зазеркальный Итачи. Огами скептически ухмыляется: ― С момента нашей встречи прошло пять дней, три из которых вы просидели в тюрьме. Просто образец благочестия. ― Ты обесцениваешь все мои поступки, - отвечает мужчина насмешливо. ― Это ведь были лучшие три дня в моей жизни, принцесса. Снова эта зефирная чушь: поганая издевка или откровение – не разобрать. Все в лучших традициях ведения разговора Учиха. ― Что же это, выражаясь словами вашего друга, «любите грустных баб»? Или любите все, что поблизости окажется? Итачи молчит, склонив голову в бок. Вдыхает ртом, зависая на несколько секунд, нацепив задумчивый прищур: ― Ты мне тогда так и не ответила. Почему ты думаешь, что я не мог увлечься тобой? Ты ведь изумительная, ― медленно добавляет он.       Крошечный, вытянутый в гнутую вертикаль на стекле Итачи с угрожающей быстротой увеличился в размерах. Сумирэ, бегая распахнутыми глазами по глади стойки с ужасом ощущает горячее дыхание, ласкающее щеку. Мужчина, похоже слышит, как девушка рвано выдыхает, потому что до уха долетает тихая усмешка.       Рефлекторно вздернувшись всем телом, Огами почти упирается вскинутым лицом в нависающую мраморную маску, едва ли не задевая ее кончиком носа. Легкие заливает сандаловый мускат. Прыгнуть бы в этот аромат, распластавшись, шлепнуться о гладь, уйти на дно, насквозь им пропитавшись. Вот она ― идеальная смерть. Та породистая лошадка на утро завтра вся будет пахнуть им. Даже не будет понимать, что носит на себе призрак этого мужчины, который консультант собирает по крупицам.       Итачи выжидающе смотрит, закусив нижнюю губу. Она помнит эти губы, мягкие и почти целомудренные, слишком хорошо. Вспоминает их каждый день, растирая ноющее под одеждой сердце. Именно они точно также, как и ее тогда, будут пробовать на вкус сегодня свежую плоть, белеющую тупыми коленями. ― Где я, а где ваши женщины? Они ведь как на подбор, на одном конвейере лепили, различаются только пробегом и серией, ― на автомате выпаливает Огами, тяжело осознавая вырвавшееся. До пылающих щек уже нет дела: они всегда выдают ее с потрохами. Последние израненные остатки рассудка тащили на себе скудные потуги мозговой деятельности, плавящиеся под взглядом Учиха. – Быть может, вам стоит пойти к своей даме и ей говорить все это? А за своего брата не переживайте: грустная баба – плохая приманка для кавалеров.        Итачи озадаченно хмыкает, отстраняется, вскидывая головой – бери и щелкай на глянец. Ониксы в мгновение каменеют, щедро разят отстраненностью. Сумирэ хорошо помнит эти моментально ставшие жесткими стекляшки. Тогда, в участке, он впервые разнес ее щепки, смотря именно вот так. ― Почему ты так отрицаешь свою сексуальность? ― выдает он после паузы.― Ты ведь знаешь, что красива, но тебе за это как будто бы стыдно. Я ни разу не видел тебя с накрашенными губами, очевидно, не хочешь привлекать внимание к самой чувственной части своего лица. А зря, твои губы заслуживают большего внимания. Я ведь пробовал их, они того стоят. ― Учиха говорит внятливо и твердо, заколачивая доски в гроб самоуважения консультанта. Лицо бросает в жар. С каждым предложением она сильнее хмурит лоб, собирая его в плотную, покрытую испариной гармошку. Рот безвольно распахивается, лихорадочно дергается, пытаясь обрисовать хоть что то похожее на возражение. ― Дело в матери, так? Ты так рьяно отрицаешь ваше сходство. Тебе неприятно быть на нее похожей. Мать как образец женской сущности заставляет тебя отрицать все женское в тебе. Вы, видимо, были не слишком дружны. Что она сделала? Что заставляет тебя избегать близости людей, близости мужчин? Почему ты так сдерживаешь свое либидо всеми этими ужимками и книжками? Тебе неприятна телесность, потому что мать ее опорочила?       Глаза начинает щипать. Ребра лижет обида, жжется в переносице. Учиха видел ее насквозь. Он выслеживал ее, как маститый охотник, изучал повадки жертвы, наблюдал и наматывал на ус и теперь без суматохи и уловок, одним движением выхватил юркое скользкое тельце из воды, оставляя недотепу-рыбеху барахтаться на суше, хватать безмолвном ртом сухой воздух. Он снова сделал это, снова разорвал длинными пальцами нутро, вывернул на изнанку, подставляя под ослепляющий свет. Вот ты какая, любуйся. Кого ты хотела обмануть своим изысканным цирком? ―Ты застала ее за изменой отцу? Синий экран. Рука сама с силой сжимает полный воды стакан, со сдавленной яростью рывком выплескивая содержимое прямиком в идеальную рожу мозгоправа. Как в замедленной съемке Огами видит, как закрываются глаза Учиха, как по коже ударяется поток воды, тут же бриллиантами повисая на ресницах и бровях, сходящихся в надломе, стекает с челки; как морщится прямой нос, как за мокрыми скулами проступают желваки.       От бешенства в голове шипит телевизионными помехами. Вожжи закинуты куда подальше, попытки остановиться – и подавно. Словив раж, Сумирэ выбрасывается с кресла, волной ударившись на онемелое тело Учиха,и, гневно сжимая в комок его рубашку, порывисто притягивая его к себе настолько близко, что можно почувствовать жар, исходящий от его кожи, почти соприкасаясь губами, в остервенении цедит: ― Как смеете вы… ― его глаза распахиваются, пронзая кипящим зверством. Радужка исчезла, поглощенная огромными зрачками. Ресницы слиплись, роняя крупные капли на губы, напряженная челюсть ходит ходуном, украшенная холодными водяными дорожками, ― …Копаться у меня в голове, исторгать все эти мерзости. Засуньте все это дерьмо подальше и не трогайте меня и мою семью! Ладонью, рьяно сжимающейся до ломоты в суставах, она чувствует, как трещит под напором ткань и срывается пуговица. ―Могла бы просто сказать, что я прав,― говорит он вполголоса, неровно сглатывая. Холеная пачка окаменела, вычерчивая напряженные мышцы. Ошалелый вулканический взор бьет тревогу: спасайся, дурочка, он же сейчас испепелит тебя черным пламенем. ―Ненавижу вас. Слышите? Ненавижу! – громко шепчет она в губы Учиха, резко разжимая ладонь.       Отпрянув, победоносно охлестывает Учиха взглядом. Смотря яростной ошеломленностью, Итачи тягуче утирает приоткрытые губы тыльной стороной ладони, сминая их влажный блеск. Скульптурная шея ожившими тугими венами выдалбливает пульсом телеграфное «SOS».       С выдохом приходит осознание сделанного. Пустой стакан в трясущейся руке, разрывающиеся виски, влажная морда Итачи, кажется, готового вцепиться ей в глотку, круглая теплая пуговица с рубашки в ладони. Реальность отмирает вдруг проявляющейся музыкой и светом, опешившим барменом, голубые прожекторы которого стремятся к диаметру тарелок, снующими праздными людьми и первобытным страхом.       Неоновое бытие снова схватывает сознание, заставляет с фантастической непринужденностью поставить многострадальный бокал на стойку, бросить бармену вежливое «Господин Учиха оплатит то,что выпил» и, не глянув на оцепеневшего Итачи, направиться к толпе максимально спокойно и красиво, чтобы затем, почувствовав,что танцпол снова сомкнулся в непроницаемый лес, на ватных ногах, задыхаясь от подступивших слез, душащих и царапающих глотку, ринуться к спасительному выходу. Скорее, скорее, прочь из этого проклятого места.