Si vis pacem, para bellum

Замолчи, заткнись, разверни овал Своего лица в одиночество. Ах Астахова

***

      Вдох. Грохот в груди бьется о стенки, царапается, оставляя горючие ссадины. Застланный влагой взгляд не различает границы фигур – лишь неясные сюрреалистичные очертания, пульсирующие в такт безразличному мотиву. Сумирэ перетекает меж людей, ведомая лишь логикой податливости толпы: левее, правее, чуть вперёд и снова влево. Глубже, в первобытное малиновое ничто.       Выдох. Запястье хватает ладонь. Большая, тёплая. Почувствовав дрожь руки, она на секунду отстраняется, будто в замешательстве, затем, схватив снова,чуть сильнее, тянет на себя, заставляя развернуться все тело. Плечо тут же укрывает другая ладонь, сжимая вздыбленные кости в ласковой хватке. Огами оборачивается. Не видящий взор упирается в белую ткань и поникший галстук. – Сумирэ! Боже что произошло? – из бодрого баса высвечивается голос лейтенанта. Что это лейтенант было ясно сразу же: его ладони не спутать с другими. – Тебя трясет всю. Девушка не отзывается,бездумно таращась в грудь лейтенанта.       Он снова, снова сделал это. Отхлестал моральным превосходством, уничтожил, испепелил, оставив тлеющие обидой угли. Итачи нет равных в ликвидации своих жертв. То, что видят его глаза пугает и восхищает. Так отменно, со вкусом являть тебе твои собственные нарывы может только этот мужчина. И тем больнее, смотреть в это черное стекло, чувствовать на себе их проницательный прищур, и с ужасающим вожделением читать в них нежное наслаждение.       Каждая клеточка тела отзывается на его присутствие рядом, жадно выхватывает его бытийственность подле себя. Учиха увидел это моментально, еще до того, как консультант лишь допустила эту крамолу в свой разум. За что же он наказывает? Почему после каждой их встречи она вмазывается мордой об асфальт, в отчаянии осознавая, что только крепче привязывается к подонку?       Сумирэ зажмуривается, чувствует, как по щекам скатилась пара капель. Не слезы. Она так встряхнула Учиха, что вода с его лица успела окропить и ее. Вяло утиревшись, Огами безучастно рассматривает крохотные бусины, едва различимые во фиолетовой мгле. Вода с его волос или,может, скул? В этих каплях есть что-то неуловимо запретное, похожее на крупицы божественной истины. Тайна, ее и его. Она принадлежит им обоим, но теперь - только ей. Она украла эти капли,будто запретные самоцветы. Украла у него. – Ненавижу, боже, как я ненавижу его,– шепчет она, обреченно качая головой.        Предплечья и спину опоясывают объятия, мягко подталкивающие к выходу. Не поднимая век, девушка позволяет себя вывести с танцпола. Она чувствует, что Шисуи почти не сводит с нее глаз: на скомканный морщинами лоб долетают обрывки его дыхания.       Те вещи, что говорил несносный мерзавец были столь откровенны и запретны, что едва ли Огами когда-либо с такой ясностью их помышляла в своей собственной голове. Вспышкой режет воспоминания громоздкая угловатая спина, краснеющая шеей между приставленных к стене декораций бутафорских лесов, оголенное бедро матери, цвета лососевого брюха, нетерпеливо вскинутое и ерзающее по вертикали льняных шосс. Щетка усов порывчато изучала оголенное предплечье, выпуская из под себя только сдавленное мычание. Кажется, это было что-то из Шекспира. А после, мать принимала цветы от отца, сердечно поздравлявшего ее с удачной премьерой. В двенадцать лет Сумирэ возненавидела и мать, и театр.       Учиха не мог знать, что происходило на задворках образцово-показательной семьи Огами. Ровно также, как не мог дойти до этой мысли исходя из поведения и убеждений консультанта. Невозможно быть настолько проницательным. Ведь невозможно, верно?       Вдох. В чувство приводит порыв по-зимнему колючего ветра. Сумирэ смаргивает забытье, оглядывается. Пустующий закоулок, обласканный светодиодами, припаркованные авто – ни одной японской, кроме Митсубиши лейтенанта – сам Учиха, с окаменевшим в испуге лицом. Распознав вернувшуюся к Огами осознанность, он напряженно молчит, сильно вздымая грудью при дыхании. Взгляд Сумире замирает на нем,скользя по плотно сомкнутым губам, проступившим округлым скулам, тяжело сведённым бровям. – Почему он это делает? – вполголоса спрашивает Огами, совсем прозрачно, не собираясь услышать ответ. – Что ему нужно от меня? Зачем, зачем он говорит все это? Боже,– она срывается на шепот, искажая себя в горестной гримасе,– как же я ненавижу его. Ненавижу… – Сумирэ,– Шисуи сочувственно поджал губы, осторожно ловя пальцем скатывающуюся по щеке девушки соленую каплю,– мне… мне так жаль.Я,.. – Не смейте меня жалеть!– мгновенно вспыхивает Сумире, разгневанно отбрасывая руки мужчины и отступая назад.       Ничто так не унижает как жалость других. Жалеют слабых, поэтому чтобы кого-то пожалеть, сперва нареки его слабаком, чтобы хорошенько одарить его собственным несравненным великодушием и христианской любовью. Люди любят жалеть. Это дает им возможность ощутить свое величие. Сумирэ твёрдо уяснила это на похоронах родителей. Куда ни глянь – повсюду сочувственные взгляды и причитающие вздохи. Вся твоя стойкость сыплется карточным домиком под потоком сострадания других. Люди любят слабых.       Лейтенант ошеломленно застывает, настороженно оглядывая девушку, словно внезапно взбесившегося питомца. Он ведь ни черта не понимает. Стоит весь положительный и прекрасный, боясь и пальцем пошевелить, лишь бы не бесить истеричную девицу. Шисуи – не он, ему не понять.       Сумирэ вымученно стонет, жмурится, запрокидывая голову к беззвездному небу, зарываясь в волосы трясущими пальцами. Тот, кто регулярно доводит ее до истошных, разрывающих нутро истерик, – единственный, кто понимает ее лучше ее самой. Как прозаично. "Бог мой, до чего же он красив".       Выдох. По щекам снова закапало. Щекочущие кожу дорожки, моментально остывают на морозе. В любой момент из заведения могут выйти люди, может выйти он, и тогда, позора не вынести – Огами вскроется прямо на месте, перепилив вены дверным ключом. От этой мысли становится чуть легче дышать. Можно опустить руки, расправить плечи, тяжело и прерывисто испустить воздух ртом. Прервать на полуслове лейтенанта, порывающегося оказать помощь, как если бы она кому-то была нужна. – Вы не должны видеть, как я плачу,– хмуро выговаривает она, отворачиваясь к дороге. Сумирэ распахивает глаза. Мокрую слизистую тут же схватывает ледяной воздух, заставляя поморщится. Мир живет своей жизнью, живет проезжающими мимо машинами, шоркающими по окоченевшему асфальту, прогуливающими на той стороне улице праздными парочками и компаниями, гогочущих, подобно голодным жилистым гиенам. Мир с ленивым интересом, вполглаза, следит, за разыгравшейся мизансценой, ожидая развязки.       Всплывшая с задворок сознания мать, слова старшего Учиха, ее собственный поступок повисают в воздухе, застревают в желейном пространстве ночи, размазывая очертания небоскребов. Сжиженное время, подостывшее от ночной прохлады, перетекает промеж пальцев, плавно, позволяя разглядеть весь этот бредовый паноптикум.       Она никогда не думала о матери. Канна просто присутствовала в воспоминаниях Сумирэ и в каждой встречной женщине, вызывая возмущенное снисхождение. В их лицах, с макияжем на один манер, юрких пластмассовых украшениях, фатоватых интонациях, покачивающихся движениях. Вся их сущность складывалась мозаикой, высвечивая отголоски матери. От них за версту разит еще не сгнившими амбициями и диким страхом одиночества.Блистательные вовне, совершенно первобытные внутри, как тупоголовые коровы.       Грегор Замза, проснувшись однажды утром, обнаружил себя отвратительным жуком. Сумирэ с диким ужасом боялась очнуться в постели с мужчиной, уснувшим в носках после рабочего дня под работающий телевизор, встать, не осознавая для чего, нарисовать на своем потухшем лице новое, с вздернутыми бровями и поволокой ресниц, неся в мир тухлую красоту обывателя, в тайне ожидая комплиментов любых мужчин, до которых и дела нет. Жить вне осознанности,в неосознанности, повинуясь телу и импульсам – это ли не жизнь насекомого?       Трагедия в том, что эта жизнь наступает рано или поздно. Сама не успеешь понять, как окажешься в руках любовника с запрокинутым бледным бедром, без оглядки утопая в неизбывной тоске по смыслу и свободе. Всех ждет эта участь. Год, два, десять, двадцать. Предашь ты или предадут тебя. Преданный – это и тот, кто верен, и тот кого предали.       Неизвестно как, но Учиха отчетливо видел ее паническую боязнь ввязнуть в жизнь "по-женски". Что его интерес к ней пугал ее не меньше, чем ее собственная дикая симпатия к нему. Он постоянно вскрывал эту рану,дерзко пересекая границы светского общения, а затем отвешивал такую оплеуху, что сознание шипит от шока. И чем больше он жонглировал пряниками и кнутами, тем сильнее он возвышался над всеми когда-либо встречавшимися.       Он олицетворял собой все самое низменное, и в то же время, совершенно выхолощенное от тривиальности. Блистательный порок с интеллектом гения. Он точно понимает все, что происходит вокруг него. Ни одного случайного слова и поступка,все просчитано наперед. Именно это знание самого себя и людской природы придавало ему столько самоуверенности и почти мистического магнитизма. Он себя осознает.       Внезапно становится тепло, на плечах оседает упругая тяжесть объятий. В макушку упирается чужой подбородок. Сумирэ оторопело моргает и не шевелится. Шисуи. Удобный и обтекаемый Шисуи. Он постоянно рядом. Любая бы растаяла, обними ее так лейтенант. И ей бы стоило.       Этот Учиха слеплен из теста совершенно любезного, того, что порождает мужчин, дарящих цветы и романтику. Завтраки в постель, вечера с просмотром кино и первыми сообщениями от «начальников» и «друзей». Кто из них пошел бы налево первым? Если Шисуи и правда увлечен ей, то она. Она уже ему изменяет, не в силах выкинуть из головы его брата. Измена на минус первом году отношений.       Они стояли молча несколько минут. Сумирэ тускло рассматривала хромированный бампер авто,любезно принимавшего на свою начищенную поверхность огни уличных фонарей. Когда дрожь девушки поутихла,Учиха чуть ослабил объятия и тяжело выдохнул: – Не знаю,что там произошло и не хочу тебя пытать рассказами,но если хочешь,я притащу Итачи сюда, и он извинится. Огами горько усмехнулась, покачав головой: – Бросьте говорить глупости. Этим вы унизите только меня и себя. Как вы себе это представляете?! И тем более,– продолжила она после короткой паузы,– вашему брату не за что извиняться. То,что правду слушать так омерзительно, не его вина. Шисуи замолчал,уткнувшись губами в макушку консультанта. Она не видит, как мужчина прикрывает глаза, глубоко вбирая аромат ее волос, чуть хмурясь. – Прости. Сумирэ не сразу понимает,что лейтенант вообще что-то сказал. Голова соображает совсем туго, скрипит будто несмазанная телега. – Что? За что мне вас прощать? – За то что – я не он, – простая мысль, высказанная столь ясно, шмякается об голову. Рефлекторно девушка замотала головой, еще не проронив ни слова, – Не отнекивайся. Тебя ведь это злит. Что я во всем не похож на Итачи. Взгляд сам стремится к ногам, созерцать носки ботинок и неудобную правду. Лейтенант попал в точку. После встречи со старшим Учиха, все остальные мужчины шли с приставкой "не-". Шисуи – не-Итачи. Смеется,выглядит и пахнет. Говорит и смотрит,все «не».       Сумирэ морщит нос, от подступающего отвращения: она довольствовалась малым. Юлила меж мужчинами, совсем как мать. Шисуи здесь именно потому,что он – не-Итачи. Итачи здесь и быть не могло. Это было бы слишком логично. Она поступала так, как поступила бы любая, окажись на ее месте. Она как оголтелая бежала от матери, каждым своим поступком уподобляясь ей, словно тень. – Молчишь,м? – отзывается Шисуи совершенно без злобы, – Любите же вы,женщины, драму. У Итачи-то этой драмы – хоть ведрами черпай. – Его единственная драма в том, что он негодяй,– отстранено говорит Сумирэ. Мужчина немного помолчал, затем тяжело вздохнул: – Я не могу всего тебе рассказать,Сумирэ-сан. Но поверь мне, Итачи– последний человек в этом мире, который заслуживает ненависти. Особенно твоей.       Огами медленно разворачивается к Шисуи: лейтенант совсем серьезен, наверное, как никогда. Задумчивость отпечаталась на лбу и в уголках живых глаз сетью морщинок, совершенно обворожительных, таких, что бывают только у мужчин за тридцать. Не увядание, но заслуженное временем благородство.        И действительно ведь, благородство. Он вступился за брата. Того, по которому сохнет его дама. Почти рекламировал его, рискуя и без того малыми шансами на выигрыш. Между девушкой и честью родственника,он выбрал второе. Восторг.       Сумирэ будто видела лейтенанта впервые и все никак не могла насмотреться. Прямо здесь расцвела та самая красота всех Учиха, которой она при случае любовалась - тогда,в участке, между Итачи и Саске, и вот, опять: спокойная и твердая любовь к своей семье. Недосягаемая для нее любовь. –Шисуи-сан? – она молчит долго, выдерживая теплый щемящий взгляд лейтенанта. –М? –Я люблю сирень. На следующее свидание возьмите сирень. *** Беги, беги спасай свою жизнь.       Итачи успевает вдохнуть дурманящий аромат прежде, чем принцесса спешно скроется из вида на танцполе. Холодные капли текут по шее за ворот, стопорятся о прилегающую к груди рубашку. Долбит ли это бас или пульс в собственных ушах старается разорвать перепонки – черт не разберет. От восторга пропитанный людьми воздух кажется приторным и как никогда свежим. Эта женщина великолепна.       Как завороженный, Итачи следит за мелькающей в толпе фигурой до последнего выискивая ее, прежде, чем она совершенно раствориться в ультрафиолете. Теперь можно ленно утереть тронутые влагой глаза, переводя дух. Каждая клетка тела наполнена адреналином, вот-вот зажжется как гирлянда на новогодней елке.       Останься принцесса здесь еще хотя бы на мгновение, он бы не сдержался, схватил бы за горло в попытке высосать из нее всю душу в поцелуе, миндальном и болезненном. На этот раз можно было бы обойтись без всяких нежностей, которыми он сыпал впервые: как следует пройтись языком, чуть закусить губу, чтобы застонала: сама ведь напросилась. Без сомнений, от собственного удовольствия она бы тут же смутилась, зарумянилась впалыми щеками, может, стукнула пару раз кулаками по груди, пролепетала бы что-то невнятное, чтобы потом снова застонать. Эта женщина изумительна. – Это. Было. Жестко, – остолбеневший Узумаки за стойкой, кажется не моргавший все это время голубыми зенками, протягивает полотенце. Итачи задумчиво хмыкает, принимая вещь. Промакивает лицо. Жестко, это точно. Наруто за эти пару лет работы у Джирайи навидался всякого, но чтобы великого и ужасного Учиха, кобеля с загадочной рожей, окатила водой барышня – сенсация. Об этом будут слагать легенды потомки, случайно зачатые в алкогольном угаре в мглистых пахучих кулуарах «Саннина».       До уха доносится зычный освист. Слева Итачи замечает наполированную голову Хидана. Разумеется, этот гомоватый петух все видел и в данный момент просто подбирает самый остроумный из всех комментариев, зародившихся под его монолитной шевелюрой. Мацураси не блещет сообразительностью, но в своих религиозных припадках способен творить такое дерьмо, что даже Пейн предпочел держать его поближе к себе. Воистину, религия - опиум для народа. В данном случае - жесточайший ядрёный мет. – Если повторишь это еще раз, можешь побрить меня налысо и играть на моей жопе как на бонго, – в экстазе от увиденного щерится Мацураси, с нескрываемым удовольствием проходясь взглядом по Учиха. – Я не дотронусь до твоей задницы даже если из нее заструится источник вечной жизни, Хидан,– на автомате парирует Итачи, разглядывая пушистые мягкие петельки на ткани. Ладони влажные, но пальцы совсем заледенели. В груди все еще жжется мандраж.       В последний раз так колотило, когда занесло на байке. Он мордой пробороздил кювет добрых метров пятнадцать. Саске тогда ворчал как бабка, чтобы его полоумный брат наконец поскорее расшибся в лепешку и перестал доводить его. Братец бубнел что-то еще, пока стоял у плиты в до безобразия розовом фартуке, кашеваря целительный бульон. В перерывах между готовкой, отото исправно смазывал ссадины мазью, шипя ругательства, когда Итачи пропускал перевязки.       Саске всегда недоволен, так, на всякий случай. Знает, что ему идет хмурая физиономия, поэтому всегда строит серьезные щи. – Да ла-а-адно, Итачи-сан,–протягивает Мацураси, спрыгивая с табурета и подходя ближе. Он облокачивается на стойку, салютует Наруто, чтобы тот повторил, и оглядывается вслед исчезнувшей консультанту.– Че, не по зубам бабенка? Дал бы затрещину, чтоб присмирела. Или ей так можно? – гогочет он, опрокидывая подоспевшую стопку самого дешевого пойла, которое только есть в «Саннине».        Хидан хоть и увешан побрякушками с крестами и был замечен в богомерзких оргиях, просто хрестоматийный пример скупости обывателя: у него хватает самоуважения, чтобы ошиваться в заведении Джирайи, но покупать дорогие напитки ради того, чтоб нажраться в хлам не позволяет неуверенность в завтрашнем дне. Он безумец и фанатик , но не идиот. Никакой, даже самый сумасшедший бог не заплатит за тебя квартплату. – Консультант защищала свое достоинство, – отзывается Итачи, снова устремляя взгляд к выходу.– Это заслуживает уважения, а не затрещины.       Кажется, на той стороне зала, между синеющих голов, виднеется ежик волос второго Учиха. «Давай,Шисуи, я дал тебе полный карт-бланш»,– стекает по глотке, сбивается в комок под солнышком. Оказаться в нужное время в нужном месте, подставить мужское плечо, сверкнуть глазами и кафельной улыбкой, решительно и нежно, в лучших традициях Голливуда – беспроигрышная тактика. Любая посыплется как дешевая штукатурка. И принцесса должна посыпаться. Она обязана.       Обязана размякнуть и поддаться, кутаясь в крепких объятиях брата. Хотя бы попытаться смотреть на Шисуи так,как она смотрит на него. Шисуи сам засматривается на принцессу, это очевидно. Слишком легко он согласился на эту авантюру. Она обязана дать ему шанс, ради самой себя, чтобы, в конце концов, перестать мучится от своего нездорового и повсюду противоречивого влечения к мерзавцу, что ее изводит.       Когда-нибудь, они будет благодарна этому мерзавцу. Консультант ведь умница, и точно рано или поздно поймет, что хамло Учиха отсекал все ее комплексы, как скульптор брусок мрамора, чтобы после явить миру самую блистательную из всех женщин, когда-либо ему встречавшихся.        Шисуи правда будет носить ее на руках, в этом похотливый дед был прав. Как ее такую не носить? Итачи бы носил. Закинул на плечо, чтобы принцесса обсыпала его проклятиями и затарабанила кулаками по спине, утащил бы к себе в логово на сороковом этаже, чтобы каждую ночь она в ледяном лунном свете, неземная и тонкая, как высушенный цветок, сладко выдыхала его имя.       Если бы его судьба не была расписана им самим до последнего дня, он бы так и сделал. Схватил бы беснующуюся барышню сейчас же, взял бы ее прямо на барной стойке, чтобы бедняга Узумаки окончательно познал дзен. Поддаться ее магии сейчас – значит обрекать на ненависть к нему впоследствии. Не ту ненависть, которой она опаляет его в разговорах, а самой страшной и ядовитой желчью брошенной женщины.       В нужный момент Учиха Итачи исчезнет, будто его никогда и не было. Оставит после себя брата, состояние и связи, что возродят клан. А принцесса? Зная ее ум, упрямство и почти патологическую горделивость, она свернет горы, только чтобы плюнуть в чучло ублюдку ,что посмел бросить ее. Выследит, перехватит на полпути и отвесит такую пощечину, что зазвенит в ушах. Да и как ее бросить? Она,ведь, неземная.       Из забытья вытягивает настойчивый женский голос. Итачи растерянно фокусируется на источнике звука: Фуука. Точно, он ведь пришел сюда не один. Шисуи ее очень рекомендовал, он плохого не посоветует. Итачи проверял ее не раз. Умелая, дорогая и красивая, как гоночная тачка. Пробег небольшой. Фасад заточен под все стандарты: носик-кнопкой, опахала ресниц и наглухо закрашенные пухлые губки. Точно, будто с конвейера.       Обоняние схватывает знакомые нотки: ирис и кофе, предвестники его Принцессы поблизости. Иллюзия, сотворенная его собственными руками. Он сам прислал Фууке флакон парфюма консультанта – узнать его было не трудно, когда есть доступ ко всей ее истории в браузере. Принцессы ему не получить, пусть будет хотя бы тягостный призрак.       Этого фантома оказывается достаточно, чтобы виски забарабанили сильнее. –Итачи, ты вообще слышишь меня?– Фуука щелкает пальцами перед лицом Учиха, недовольно оглядывая. – Почему я должна искать тебя? Этот мерзкий дед облапал своими вонючими ручищами меня всю. А это что? – она касается острым коготком сгорбившуюся материю рубашки.       Мужчина осматривается: ткань все ещё мятая, из отстрочки сиротливо торчат разодранные нити оторванной пуговицы. Эта женщина еще и трофей с собой унесла. «Ненавижу вас, слышите?» Это самое честное признание в любви, которое он слышал в своей жизни. Глаза сверкают концентрированной яростью с такой силой, что наверняка прожгли бы ему череп насквозь, продли она их контакт еще хотя бы секунду. Горячо и близко. Хватай и покрывай поцелуями каждую цветущую гневом черту.       В штанах становится совсем тесно: стояк такой, что вот-вот прорвет ширинку. Бешенство принцессы заставляет его промежность жить отдельной жизнью, как будто Итачи снова тринадцать. Хотя и в тринадцать лет он не знал таких проблем: девчонок всегда было хоть в банки консервируй.       Фуука все еще ждет ответа, упершись в бока. Учиха знал, что сегодняшний урок консультанта будет болезненнее остальных, поэтому, предвосхищая килотонные разрывы ее гнева, в которых он будет беззаботно плескаться поехавшим кретином, заранее приобрёл стоп-кран в виде колоритной проверенной эскортницы. Гораздо дороже, чем спустить в кулак, зато престижнее. И пахнет, почти как Принцесса. Для таких катастроф, как сегодня – сойдет. Нужно только пригладить шерстку.       Небрежно пройдясь по щеке девушки пальцами – он тут же видит, что они безбожно вымазаны в чем-то оранжевом – чуть тронув большим пальцем уголок рта, Учиха склоняется к уху. Готово. Фуука тут же затихает, вытягивая шею. Он коротко целует оголенную кожу, вполголоса приказывает:«Идем», и, взяв за запястье, позвякивающее брендовыми цацками, тянет в сторону лифта.       Джирайя не был бы самим собой, не предусмотри он в своей заведении, торгующем сексом и алкоголем, комнат для утех гостей. Простенькие номера с тусклым светом, тумбочкой дешевой картинкой маков в раме из светлого дерева на стене и широкой кроватью, пропитанной спермой настолько, что можно залететь тройней, просто на нее присев. К чему донорские центры, когда есть «Легендарный Саннин»?       С барского плеча старик презентовал несколько номеров для любимых посетителей, в числе которых были братья Учиха. Никаких картин и тумбочек: панорамное окно, постель и душевая кабина – все что нужно для элитного сиюминутного траха. Шисуи себе притащил даже запасной комплект белья: слишком часто он ночевал здесь, не в силах добраться до дома. Совсем скоро он перестанет сюда ходить, сбегая из участка прямиком к его Принцессе.       Грязно лапать мягкие прелести Фууки Итачи начинает еще в лифте. Брюнетка жеманно закусывает губу, с наигранной строгостью протягивает «Ита-ачи, не зде-есь же», сжимая мускулы его предплечий. Учиха не реагирует, жадно втягивая прикипевший к нему аромат консультанта, пленкой лежащий поверх восковой кожи спутницы, затяжными поцелуями проходясь по изгибам ключиц, вычерчивая ямку подвздошной кости.        Руки основательно прощупывают тонкую талию, упругую округлость бедер. Дойдя до них, он сильнее льнет к девушке, упираясь стояком в ей бедро, от чего та радостно охает. Каменный член – лучший комплимент, только если не стоит на другую женщину, что плещется водой как строптивая русалка.       Не отрываясь от ее рта, Итачи на автомате открывает дверь. Фуука уже закончила обязательную часть ,в которой она ломается как невинная влажная школьница, и теперь сама спешно расстегивает рубашку мужчины, медленно поглаживая его обнаженный пресс, легко расстегивает ремень, стягивая штаны. Пустующий номер наполняют бесстыдные звуки поцелуев, вперемешку с судорожными вздохами.        Итачи легко спускает бретели платья по плечам девушки. Тяжелое, облепленное блестящими камнями, оно падает на пол, будто кольчуга, обнажая налитое молодостью тело. Именно оно, пышное и гладкое, дарит все машины и Бали, на которые красотка летает как к себе домой. В любой другой день он бы остановился, чтобы полюбоваться красивым женским телом, бледной налитой грудью, но не сегодня. Учиха ласкает его остервенело, чтобы не дать себе опомниться, пока фантом Принцессы еще охватывает естество. Фуука слишком непохожа на консультанта, чтобы она вызывала восхищение сейчас.       Не раскрывая глаз , Итачи в нетерпении подхватывает ее под бедра, расстояние до кровати преодолевает в пару шагов – он может ориентироваться в этой комнате хоть пьяным в драбадан. Красотка отзывчиво выгибается на встречу, обвивая его талию стройными ногами. Учиха опускает ее на постель, не размыкая поцелуя. Одного аромата становится недостаточно. – Господин Учиха. Скажи,– хрипит Итачи, уткнувшись лбом в плечо изнывающей и судорожно дышащей Фууке. – Господин Учиха, – произносит девушка, расплываясь в игривой улыбке, выпуская волосы мужчины из хвоста – черными плетьми они тут же укрывают напряженные скулы и челюсть. Фууке не привыкать к фетишам богатеньких ебарей. Выполняй, что сказано и будет тебе счастье. Учиха вообще перечить противопоказано.       Итачи мучительно жмурится, на отозвавшейся на пароль рассудок. Вот она, его Принцесса, прямо здесь, горит под ладонями. С опущенными веками, он видит ее столь явно и отчетливо, что кровь в мышцах почти бурлит. Иллюзия сработала нахлынувшей тягостной нежностью.       Будь она здесь, ее болотная радужка, тронутая истомой, поблескивала бы из-под дрожащих ресниц; влажные, припухшие от поцелуев приоткрытые губы втягивали жаркий воздух. От былой зажатости остался только румянец и электрическая реакция на каждое его прикосновение. Сохраняя остатки самообладания, Итачи лелеял бы хрупкие плечи, по-мальчишечьи тонкие руки, взбудораженные соски, чувствуя, как отзывается ее тело мелкой дрожью и рваным дыханием. Она откинется на подушки, украдкой подсматривая за Итачи, нежно целующего ее запястье. И, когда их взгляды встретятся, она засмотрится на него, уже по привычке, всматриваясь в каждый миллиметр его лица, задерживаясь на скулах и губах. От такого откровенного любования его внешностью, в голову даст кровь, как и всегда. Принцесса – бестия, от которой в голове искрится.       Придавив ее изящную фигуру своим весом, он медленно скользнет языком по шее, оставляя влажную дорожку, заканчивая несильным засосом за ухом. Жадно целуя, вкрадчиво прогуляется разгоряченными ладонями по изгибам ее тела, стараясь не пропустить ни единого сантиметра. Легко пройдется по внутренней стороне бедер, от чего те нетерпеливо вскинуться. Жди. Он, черт побери, ждал этого со дня их первой встречи. Разворачивать подарок может быть даже приятнее самого подарка.       Принцесса, раскусив его намерения, однозначно потрется об его пах, ответит слабыми царапинами на его лопатках и стоном, от которого снесет крышу окончательно. Победила. Терпения дразнить ее больше нет. «Ненавижу вас, слышите?» Пора. На ощупь Учиха находит под подушкой упаковку презерватива, разрывает зубами, сплевывает кончик.       Принцесса шумно выдохнет, почувствовав проникновение, гибкой кошкой выгнется, оставляя беззащитной грудь, которая тут же покроется новыми поцелуями и сомнется свободной рукой. Живописная, кажущаяся иллюзорной в свете огней ночного города, она станет пластично двигаться, вторя его движениям, рассыпая каштан волос по черным простыням. Он не станет торопится, упиваясь ее страстной податливостью. Обузданная им самим дикая богиня.        Консультант ощутимо сожмет в кулаке его волосы, заставляя глухо зарычать от удовольствия. Мужчина, наращивая темп, прежде, чем прильнуть к губам, оставит легкий укус на ее плече, от чего она ахнет, плотнее прижимаясь к нему, глубже впиваясь ногтями в спину. Чтобы перестать ее целовать не может идти и речи. Ладони сами по себе снова и снова проходят один и тот же путь: от ее волос,через шею, грудь, косые мышцы живота, бедра и обратно. Становится совсем жарко, тело лоснится от проступившего пота.       По учащенному дыханию и ее охрипшему голосу он почувствует, что консультант почти на пределе как и он сам. Поверхность кожи накалена, тронь ее – и обожжешься. Воздух давно перестал приносить кислород: легкие вхолостую гоняют атмосферу. Консультант конвульсивно вздрогнет, когда Итачи ,легко придушивая, рывком сменит позу, и закинув ее ногу себе на плечо, совершая толчки все быстрее, станет покрывать жадными поцелуями фарфоровые лодыжки, изящные икры и колени. Принцесса скользнет ладонью по его прессу, стараясь обвести рельеф мышц, обнимет за плечо, сминая его все сильнее,сильнее,сильнее. – Тц…принцесса,…– кончая, Учиха скалится, оголяя клыки, в бессилье падает вперед, зарываясь лицом подушку. Кипящее наслаждение разливается по телу, тут же укладываясь в медовое послевкусие. Глотка пропитана запахом этой невообразимой женщины. Он легко облизывает губы – не миндаль. Иллюзия вот-вот развеется. Выцепить еще бы секунду с ней. Чувствовать ее запах, солоноватый вкус ее кожи, любоваться утонченным желанием. Как только он распахнет глаза, Принцесса исчезнет, перед ним будет лежать изнеможённая Фуука, хватающая ртом воздух.       Вслед за оргазмом приходит горькое разочарование, затем раздражение вперемешку с отвращением. Как его рассудок вообще сумел с ним это провернуть? Он ведь даже не пьян и не обдолбан. От чего-то хочется скорее вымыться.       Итачи приподнимается на руках. Ватные пальцы чуть подрагивают. От оргазма уже не осталось и следа. Только пустая голова и яйца. По животу к грудной клетке поползло давящее ощущение неправильного поступка. Упирается в кадык ноющим сгустком.       Мужчина усаживается на край кровати, отбрасывая лезущую в глаза всколоченную челку, мутным взглядом скользит по полу, брошенным на него брюкам, поблескивающим металлической бляшкой, распластанной Фууке – нахрен Фууку–, по стеклу и скрывающимся за ним синеющим зданиям. Вот твое место, Учиха. Панорама Токио, шелковый траходром и тоска, ввинчивающаяся под самые позвонки. Такой ты есть, таким ты и подохнешь. Ты сам так решил.       Он тянется к штанам, находит в них початую пачку сигарет. Зажав одну в зубах, небрежно натягивает помятые брюки, бредет к окну. Прикуривает, отбрасывая назад зажигалку и длинную щуплую тень. Первая затяжка давно перестала приносить облегчение. Мозги разжижаются только после третьей.       «Вот я и изменил тебе, принцесса»,– Итачи, задумчиво хмыкает, разглядывая перемигивающийся с космосом инопланетный Токио. Его город всегда его понимал. Хочешь порадоваться жизни – вот тебе голубое небо, такие же голубые покатые небоскребы и перекличка бешеных таксистов на забитой Гинзе. Меланхолично затягиваться сигаретой лучше глядя в молчаливый сумрак, сжираемый рекламой и фонарями. Внутри зданий жизнь бьет ключом, выбивая Морзе желтыми квадратами окон. Их можно принять за корабли пришельцев, грудой навалившихся на несчастный клочок земли ,высасывая из ее недр чистый ток. В Токио нельзя быть одному. Ты никогда не одинок, каким бы заброшенным ты не был. Где-то там, под тоннами проводов, за поворотом, Шисуи сейчас окучивает консультанта. Сигарета, вычерченная темнотой между пальцев, вздрогнула,чтобы затем спешно одарить приседающим на мозг кумаром. Где же это хреново облегчение.        В этот раз она заплачет. Сегодня он прошелся по ней жестко, но иначе никак. Вопросы либидо и детских травм надо срывать как пластырь. Влияние родителей тотально. Один лишний шлепок по детской попе, и ребенок вырастет в короля конформистов. «Мацуи получил пятерку, не то что ты» - отличная вещь, если хочешь чтобы твой сын вырос выскочкой, собирающим награды, которыми он будет затыкать зияющую дырищу неуверенности в себе. Пацаны ищут вторых мам, девчонки – компенсацию отцов- эмоциональных импотентов. Все просто.       Сложнее, правке дается искромсанная сексуальность. Половина его знакомых лютые латентные педики, обвешанные маскулинной мишурой. Ты же мальчик, будь таким,как сказано и люби девочек. Итачи готов поклясться, что у Мацураси под кроватью архив гей-порно. Хоть экскурсии води, как библиотеку. Женщины, выпущенные из сексуального рабства как блохи прыгают на членах, мнят себя раскрепощенными, лишь бы не повторять судьбы матерей, ни разу не задумываясь, что такое оргазм. Секс повсюду и его все лишены.       Консультант тоже больна. Ее мать наградила не только статью и этикетом, пропитавшим ее нутро, но и отвращением к собственному телу, к его желаниям и инстинктам. Принцесса фурия, что принимает свои порывы за позор. Итачи всегда вспоминал об обвисшей коже бабушки Наори, пахнущей дерьмовым лавандовым мылом, чтобы "джентльмен не приподнимал шляпы" от того, как Принцесса упивается их близостью, вдыхает их общих воздух, рассматривает его, всегда задерживаясь на шее и скулах. Часто ему удавалось застать тот момент, когда ей становилось за это стыдно. В глазах меркла живость, чудесный носик обрастал складками, как если бы она учуяла тот самый лавандовый смрад.       Тогда Итачи и приступал к своей экзекуции. Наполовину осознанно, наполовину – в отместку за пропавшую с глаз ведьму. Он продирался к ее естеству, пылающему костром в глухой чаще, наотмашь рубил поросли ее закидонов, чтобы еще хотя бы раз погреться в ее неприкрытой живости, совершенно обнаженной и блистательной. Распробовать либидо – урок последний и самый болезненный. Поплачь как следует, Принцесса, и избавься уже от этой херни.       Она должна плакать просто обворожительно, с только ей присущим достоинством. Никаких размазанных соплей и раскрасневшейся поплывшей рожи. Принцесса будет дамой до последнего. Гордо ронять слезы, задирая прелестный подбородок. С вызовом взглянет на Шисуи – вот я какая, смотри и обтекай с меня, псина. И Шисуи обтечет. Как тут не обтечь. Итачи бы обтек. Не смел бы прикоснуться к лицу, глазел бы на ее величие и блестящие влажные малахиты. Чтобы затем прижаться губами к ее лбу, слышать, как выхлопом ее лёгкие покинет воздух, заклубится паром, облизывая твою челюсть. Торс обвивают руки, чуть липкие и проворные. В свете фонарей они кажутся почти зелеными. Спину щекочут теплые соски. – Ита-а-чи,это было что-то,– Фуука виснет на талии, склоняя голову.       Пальцы костенеют, сминая пополам табачное тельце. Плоть, где касалась девушка, тлеет где-то внутри, испуская чад, будто подожженная помойка. – Я -то думала, что Учиха не спит дважды с одной женщиной. А здесь: духи, приглашение. Еще и принцессой называешь, – девушка пьяно усмехается, проходясь коготками вверх по торсу Итачи. – Уж не влюбился ли ты в меня часом, Учиха Итачи?       Мужчина слабо улыбается, затягиваясь почти сгоревшей сигаретой. Выдыхает белесый дым, отрешенно разглядывая оставшийся бычок, взбухшие на своих запястьях вены - женщины с них визжат как поросята. – Мы оба слишком стары для влюбленностей, Фуука. Твое тело и мои мозги для этого больше не годятся. – Ты всегда был злюкой, – игриво куксится красотка.– Но что-то в тебе изменилось. Сегодня было все совсем по-другому. Сознава-а-айся, милый,– стукает пальцем в грудь, далеко выгибая фалангу, чтобы не испортить маникюр,– Ты ведь запа-а-ал на меня. – Кое-что действительно произошло,– Итачи недолго молчит, не отрываясь от созерцания окурка. Застань его в таком виде консультант, у окна, в одних брюках и с сигаретой, снова бы залипла, как тогда, с данго. Смотрит расчелененку раз двести, глазом не моргнув, но эротика в его исполнении вгоняет ее в настоящую кому. Беспомощную и совершенно очаровательную кому. Улыбка сама ползет шире, от одного воспоминания об этой несносной шельме. – Я встретил женщину. Ты видела ее сегодня, с Шисуи. Она совершенно невероятная. Поливает меня дерьмом при каждой встрече и даже не догадывается, что вьет из меня веревки. Из меня, представляешь? – смешок выходит совсем философским. – Таких я еще не встречал. Соль в том, что мне никак ее не получить. Я на стену лезу, как хочу, чтобы она была рядом, но тогда все то, что я делал все это время полетят к чертям. Все что я могу - это стоять и рассказывать всю эту блажь той, которой и жить-то толком не за чем.       Я позвонил тебе,Фуука, именно потому, что ты меня ни на йоту не беспокоишь,– безразлично выдыхает он, вскользь замечая, что у девушки с несвежего лица сползла улыбка. Следом с туловища рухнули руки. – Я купил ее духи и отдал их тебе, чтобы когда я тебя трахал сегодня, я мог думать о ней. Ты достаточно умелая любовница, чтобы я мог не беспокоится о том,что что-то пойдет не так. Думаю, мне не нужно объяснять тебе, что принцессой я называл не тебя.       О,не смотри на меня так,– покачал головой Учиха, разглядывая зарождающуюся истерику девушки. Она не заслужила слышать все это, но именно в этот момент ее вид, ее сногсшибательное тело и выражение лица вызывают непреодолимое желание наговорить что-то жестокое. Фуука - просто девка, которых по миру бродят сотни тысяч. Не ее вина, что она беспокоится только о маникюре и своей полудохлой обосанной псине, живущей в кармане. Типичный результат попытки матери оправдать свое нищее прошлое через зажиточное,но убогое будущее дочери. С малых лет вдалбливала дочке,чтобы та "знала себе цену" и "позволяла себя любить". Лепила содержанку как могла.       Он и не думал говорить все это, но, то ли от выходки Принцессы, то ли от самого себя, конкретно вдруг подзадолбавшегося жить с оглядкой на правильный выбор, то ли от всего на свете сразу, его понесло. Он снова бороздит кювет, цепляется зубами за песок, хватается за сухую поросль, выдирая с корнем. Фуука просто попалась под руку.       Холодная подсветка билборда соседнего бизнес-центра выделяет на лице красотки нанесенные румяна и бог знает что еще, от чего она кажется хорошенько перемазавшейся в грязи. Под всей этой дрянью проступает рельеф зернистой кожи и то естественное отсутствие отвлеченной мысли, что он видел в тысячах других глаз. Какая-то особенная успокаивающая тусклость взгляда. – Ты ведь не думала, что тебя можно полюбить, верно?—Итачи склоняется над ней чуть ниже, пренебрежительно ведя бровью.—Тогда ты была совсем дурой. Тебе были нужны подарки и Учиха под боком, чтобы твои дебильные подружки, подобные тебе, подохли от зависти. Мне же было нужно твое тело. Оно у тебя – высший класс,– пальцы сами хватают красотку за скулы, сжимаются, пересчитывая выступы зубов, прослеживая линию их смыкания. Фуука дышит часто, подрагивая. Мужчина отстраняется, без особого интереса оглядывает пойманную в тиски жертву. Она пялится, со свистом всасывая рыбьим ртом тяжёлый влажный воздух и тщательно выговоренные, высеченные презрением слова. – Поторопись его пристроить. Продай подороже, чтобы окупился тюнинг. Звучит цинично,я знаю. Но прежде, чем ты обзовёшь меня мудаком и вылетишь отсюда, я хочу пожелать тебе кое–что, Фуука,– со значением произносит он. Жалость к дурехе пришла так же внезапно, как и раздражение, что он испытывал секунду назад. Что можно требовать от нее, от этой красавицы с пленкой идиотизма на глазах, от ее бесцельного существования среди мехов, лоска и богатых трахалей? – Я желаю тебе встретить того человека, о котором ты будешь думать, отрабатывая свои новые сиськи или машину. Я желаю тебе найти того, ради кого ты существуешь. Иначе это будет совсем мерзко.       К концу красотка уже вовсю задыхается слезами, заливает разводами туши, поблескивая пунцовыми смятыми губами. Итачи лениво опускает руку и, не обращая внимания на оторопевший манекен, пару минут назад убежденный в своей неотразимости, волочится в душ. Запирает щеколду, от греха подальше.       Он включает душ и блаженно прикрывает глаза. Сквозь горячие потоки воды доносятся визгливая ругань, слышится грохот, кажется, об стену что-то ударяется и с треском разлетается. В комнате была только незамысловатая ваза из Икеи из дешевого стекла, о которой Джирайя не будет сожалеть. Мощный хлопок дверью. В номере воцаряется долгожданная тишина. Беги, беги спасай свою жизнь.