Si vis pacem, para bellum

      Дверь кофейни тревожно отозвалась колокольчиком. Внутри пахло густо свежим эспрессо и корицей. Бариста, худосочный парень с эспаньолкой и с по-американски преувеличенным оптимизмом промеж зубов, бодро выкрикивал имена единичных посетителей, делано улыбался, отдавая расписанные стаканчики в безликие руки. Из-под фартука выглядывала футболка с какой-то забавной звериной мордой. "Лучше,чем в участке", — подумала Сумирэ, разглядывая меню кофейни, начерченное на меловой доске позади стойки. Ночное сообщение от Шисуи просило быть консультанта на работе в половине восьмого утра. Токио едва начал набухать солнцем, окрашивая плоские затылки небоскребов сине-зеленым. По улицам разлита синь, нечастые автомобили легко шоркали по промерзлому асфальту, перешептываясь с рассветным ветерком. Уже по-утреннему сумрачные переулки все еще стояли занавешенные жалюзи, исподлобья освещая тротуар.        Отчаянно зевая и сильнее кутаясь в палантин, девушка сама заползла в кофейню как светлячок, ведомая ее теплом и запахом горячего шоколада, разливающегося вокруг заведения. Редкие посетители, такие же одолеваемые зевотой работники администрации, что находилась в квартале отсюда, плелись к высоким столам, уныло горбясь над дымящимся ароматным варевом. Часы показывали начало восьмого, поэтому торопиться было некуда. — Латте, пожалуйста, — Огами принялась копошиться в сумке, пытаясь отыскать кошелек. — Здесь. — Четыреста йен, — сказал эспаньолка. Аппарат зажужжал, впрыскивая кипящий напиток в кружку. — Да, секунду, — нутро сумки гремело всем, чем угодно, только не бумажником. Ключи, пилка для ногтей, которая трясется здесь целую вечность, визитница, телефон, пара губных помад, мало отличающихся по цвету, пудра, таблетки от болезней, которыми ей некогда болеть, и бумажные носовые платки — Сумирэ не помнила, чтобы вообще клала все эти предметы с собой, однако они перманентно множились, заговоренные магией женской сумочки. Однажды она найдет внутри крокодилью голову или еще какую-нибудь дрянь, и в общем-то, совсем не удивится. — Я оплачу, — сухая мужская ладонь бросила на стол потрепанный купон с пятью зачеркнутыми нарисованными кружками. Сумирэ было раскрыла рот, чтобы запротестовать, но тут же смутилась, встретив знакомый безразличный взгляд, уставившийся на нее сверху вниз. — Капитан Хатаке? Я сама в состоянии... —Не начинайте. Он бесплатный, — Какаши лениво махнул рукой, предупреждая возражения консультанта. Эспаньолка забрала купон и услужливо выдала новый, кружкам на котором только предстояло быть перечеркнутыми. — Тогда с меня десерт, — ответила Огами. — Не люблю сладости, — бросил мужчина, отходя от кассы, на которой уже остывал поданный кофе.       Капитан встал возле окошка, опираясь на лакированную столешницу. Лицо до самого носа было скрыто под тонкой маской, выдающей бугорки его носа, губ, ровный подбородок. Несмотря на утренний морозец, на нем была только простая белая футболка, оголявшая подтянутые мышцы рук с переплетениями вен на запястьях. На бедрах болталась выцветшая мастерка. Одежда любовно обрамляла его упругий пресс, едва размеченный квадратами мышц. И чего он это все скрывал под дурацкой курткой? — Вы ведь не спортсмен, — отметила девушка, подходя к нему, неся в руках вожделенную чашку бодрости. — Как вас занесло сюда? Играете в ниндзя? — А вас? — губы под тканью зашевелились, заставляя заинтриговано следить за движением материи. Разумеется, она знала, как выглядит лицо Какаши без маски. Он был весьма симпатичным мужчиной, не слишком ухоженным, но по-мужски аккуратным, как отцовский промасленный верстак: чем дольше смотришь, тем больше видишь порядка в этих разбросанных молотках и отвертках, и гвозди все разложены по размерам шляпок. — Я спросила первая, — парировала Сумирэ, легко раздувая горячую молочную пенку в кружке. — Я взял вам кофе, — нашелся Хатаке. — Вот поэтому я не терплю услуг, — покачала головой девушка и посмотрела на капитана. Его глаза определенно выигрывали от этого нечаянного маскарада. Какаши всегда смотрел прямо, в упор, но без бычьего напора, слегка ссутулив шею вперед. Скрытое под маской для бега лицо, придавало всему облику разбойнический флер, будто его острый взор выглядывал, какую бы монашью повозку разграбить следующей. Ресницы у него прямые, русые, такие же умеренные, как и он сам. Хатаке хмыкнул, слегка запрокинув голову назад. — Я иногда бегаю по утрам, — сдался он, уперев свободную руку в пояс, отставляя локоть назад. — Не могу долго лежать в постели,вот и...издержки службы. — Восемь лет в сухопутных в силах, точно, — понимающе кивнула Огами. Изучая дело будущего начальника Сумирэ не могла не оценить военный таланта босса. Список его наград за отличную службу в отряде специального назначения тянулся вниз до конца страницы. Наверняка, он был прекрасным командиром: скучным и дотошным. Почитывал ширпотреб, вслух отсчитывая отжимания новобранцев. — Армейские распорядки тяжело выводятся, — подтвердил мужчина, задумчиво вглядываясь в запотевшее окно. Какой-то остряк начертил когда-то непотребство и теперь, каждый раз когда стекло покрывалось влажной дымкой, посетители могли лицезреть коряво нарисованный зад.       Девушка с удовольствием сделала глоток, снова пробегаясь по узловатой фигуре капитана. Видавший виды вояка, выпущенный на гражданку, пусть и в виде капитана полиции, хранил на себе налет казарменного быта. Ясно представлялось, как ровно в шесть утра Хатаке распахивает глаза, лежит в тишине своей простецкой спальни, еще минут пятнадцать безуспешно пытается подремать хотя бы до семи. Ноги скрещены, в память о громоздких вездесущих берцах, в которых иначе не прилечь. После, голыми ступнями по плитке пошлепает на кухню, под утренние новости оставшегося включенным с вечера телевизора заварит крепкого чая, от которого вяжет рот. Выпьет наскоро, глядя в окошко на голубой рассвет. В стаканчике на раковине в ванной болтается единственная щетка. В гостиной тикают добротные часы, доставшиеся от деда. Домашние брюки у него серые, со шнурками на поясе, завязанные на концах в крутые узлы. Какаши холостяк до мозга костей.       Можно ли вообще представить Какаши, овеянного суматошной радостью, бегущего домой, к семье? Зажимающего в руке только что купленный в кондитерской торт с большими розовыми цветами из крема, перевязанный атласной лентой? Чтобы он торопился, проскакивая мимо прохожих, вбегал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, кинув приветствие консьержке, с предвкушающей улыбкой ждал, когда входную дверь отворит его женщина, с прической и тонкими бровями, как домохозяйка с рисованного пин-апа сороковых. От нее бы пахло арбузами и теплом. Сумел бы он сидеть после за чудесным кухонным столом со скатертью в горох, распивая чай и на пару придаваясь воспоминаниям о том, как чудно они познакомились: Юи (ей бы подошло что-то незамысловатое, простое и ясное, как она сама) так торопилась на собеседование, что угодила каблуком прямо в водосточную решетку, а Какаши в то утро — вот беда! — проспал на службу и именно тогда, на том перекрестке у лотка с цветами, ее и заприметил. И больше они, разумеется, не расставались.       А может, Какаши вообще гей? Раз в неделю наведывается на Гинзу, в одно из тех заведений, что двусмысленно называются "9-1-1" или "Волшебная палочка". Он бы стоял у барной стойки, в этой футболке и с подтянутыми руками, опрокидывал стопки бренди, высматривая в толпе парней самого отзывчивого, с сережкой в ухе. Таращился бы на него, также как сейчас в витрину, пока тот не подошел сам, пестрея гавайской рубашкой, предлагая угостить его "Манхэттеном". Какаши точно был бы активом. Негоже капитану полиции подставлять свои законопослушные тылы.       Задумавшись, Сумирэ всматривалась в изгиб ткани маски на губах капитана, и, поняв что бесстыдно разглядывает Хатаке и столь же бесстыдно думает, содрогнулась и уткнулась в кружку. Маска ему определенно шла. — Почему вы не остались в армии? — поспешила она возобновить разговор, осекая свой рассудок от дальнейших фантазий. А в голове все мелькала гавайская рубашка. — Вы сегодня задаете много вопросов, Сумирэ-сан, — сказал он, не поворачивая головы. — А вы сегодня взяли мне кофе, — ответила консультант. Какаши скосил глаза, внимательно посмотрев на спутницу. Смолчал. Снова уставился в окно. Он заговорил не сразу, неторопливо и ровно, и только подрагивание век выдавало навалившиеся воспоминания. — Я шел на службу, считая что смогу найти там порядок. У тебя всегда есть враг и команда, как его устранить. Достаточно, чтобы не задаваться вопросами, все ли ты делаешь правильно. К сожалению, армия действительно оказалась такой, как я думал. А вопросы появлялись все чаще. И в один прекрасный день я просто не смог выполнить приказ. А на следующий день, — Какаши обратился к Огами, — меня попросили. Если бы не моя выслуга, сидеть мне охранником в метро. — Скучаете по службе? Мужчина неопределенно пожал плечами: — Не особо. По адреналину на миссиях, да. Все остальное в моей жизни не изменилось.       Сквозь запотевшее стекло проезжающие машины слипались в цветастые блики. По плитками перед входом чаще зацокали торопливые каблуки. Украшенный бесконечным узлом из красной веревки бубенчик звенел все резвее, каждый раз впуская внутрь кофейни обрывки звуков просыпающегося Токио. Кто бы мог подумать, что новый день она будет встречать за чашкой кофе с капитаном Хатаке? После того разговора в машине с Какаши что-то изменилось. Они больше не говорили, и почти не пересекались в участке, но все казалось, что безразличный ко всему капитан будто оттаял. Очеловечился и отогрелся. Меньше сутулился и стоял ближе. Можно было подумать, что они — старые знакомые, что повстречались перед рабочим днем в круглосуточной кофейне. — Так что вы здесь делаете? — Какаши выпрямился, опять принимая позу "начальника". Учиха (кругом этот Учиха) был прав. У каждого есть свой набор характерных движений. Капитан либо горбился, либо сильно откидывал стан назад, свесив руку с пояса, оглядывая собеседника из полуопущенных век как наглый вельможа. — Я ответил на ваш вопрос. Ваша очередь.       Огами поёжилась, опираясь спиной о столешницу. «А денек так хорошо начинался», - подумала девушка, разглядывая небольшую очередь у кассы. У блондинки в конце тихо постукивала громоздкая пластиковая бижутерия всякий раз, как она колыхалась всем телом. Стоящий перед ней щуплый студент открывал мясистый рот, когда сильно прищуривался, пытаясь разглядеть прейскурант. С его цыплячьего плеча соскальзывала затертая сумка, от чего он непрестанно укладывал лямку на место. — Судя по тому, что вы молчите, а лейтенант на сегодня напросился в патруль, хотя в последний раз он зарекался никогда больше туда не ходить, рассказать вам есть что, — напомнил о себе капитан. Он встал точно как консультант, выжидающе сложив на груди руки: "Можешь начинать вешать мне лапшу на уши, подружка". — Спросите что-то другое, — отозвалась Сумирэ не без облегчения. О сегодняшней поездке, к счастью, она не знала ровным счетом ничего. За время пребывания в полиции, она прониклась к Хатаке чем-то сродни уважению, и врать ему совершенно не хотелось. Он был непритязательно честен и по-своему, как-то неловко, заботлив. Думалось, что если случится беда, то где-то поблизости мелькнет пепельная шевелюра капитана, прилетевшего на помощь. — Я сама еще не знаю, зачем я здесь. Это правда, — утвердительно повторила она, глядя на Какаши, что чутко внимал ее словам. "Шисуи не сказал именно поэтому? Знал, что станут допрашивать?"—осенило Сумирэ. С Учиха сложно тягаться в чем бы то ни было: в уме, красоте, изворотливости. Неизвестно, за что братьям дадено так много, но они пользовались этим просто блестяще. Какаши они были не по силам, и он сам, должно быть, понимал это слишком хорошо. — Вот как, — задумался он, — тогда, может быть, вы скажете мне то, что вы хотели бы, чтобы я знал? Сумирэ тревожно выпрямляется. Беспомощно оглядывает тесный зал, вдыхает приторный запах ванили. Она негласно обязана капитану за его прямоту, но защищать Учиха — ее собственный выбор, безумный и болезненный. Пусть даже одному из братьев хочется насовать затрещин. Положение совсем безвыходное. Консультант обреченно выдыхает: — Мы обнаружили кое-что. Вероятно, сегодня намечается расследование. — Кто "вы"? — Я, лейтенант...и Карасу, — Огами запнулась, стараясь быстро сообразить, чем может обернуться упоминание Итачи в разговоре. Этот человек нес хаос повсюду, где объявлялся. Когда либо, в чем либо. — Он помог. — Карасу? — Какаши заметно оживился, но тут же опомнился, напустил безразличия, уставившись на опустевший прилавок с дремлющим за ним эспаньолкой. — Выходит, он озвучил свою цену? —Н-нет, еще нет,— нетвердо ответила Сумирэ. —Не похоже на него, — нахмурился капитан.— Обычно без составления договора он и пальцем не пошевелит... Огами мысленно чертыхнулась и затаилась, почти улавливая звуки заработавших мозгов Хатаке. Все пропало. — Это может значить только одно, — размышлял вслух мужчина, поглаживая скрытый под тканью подбородок. Он мельком поглядывал на консультанта, отмечая ее реакцию, — либо Карасу нужны вы, либо ему нужен кто-то из Учиха, и он пытается через вас к ним подобраться, либо Карасу и есть кто-то из Учиха. По загривку засквозило мурашками. Какаши понадобилось две минуты и одна болтливая консультант, чтобы вычислить Итачи. Сумирэ — один поцелуй, одна поездка в метро, литры вина и тонны рефлексии. Девушка слепо смотрела перед собой, ощущая приближение чего-то неуловимо катастрофичного, словно на нее несся локомотив. Маши руками, ори или уговаривай — тебя в любом случае снесет, размажет по шпалам как арахисовую пасту.       В кармане пальто Огами нащупывает ключи и клубок наушников.Проходится пальцем по резьбе,ногтем очерчивает выемку под язычки замка. Облизывает пересохшее небо, приканчивает стаканчик, с пустым стуком отставляет его в сторону. "Это просто провокация", — заключает она, всматриваясь в выжидающего капитана. Слышно как стучит сердце, эхом отдается куда-то под ключицы. —Не знаю, — пустынно отвечает Сумирэ. Приближающийся поезд со свистом проскакивает мимо. Ей бы отпрянуть, раскраснеться, схватиться за капитанское плечо и яснооко просить его не копаться в этом деле, что врать ей совсем не хочется, но он не оставляет ей выбора. Вместо этого, девушка чувствует тишь. — Этот человек помогает и это все, что я бы хотела о нем знать. Разве не это имеет значение сейчас, капитан Хатаке? — она оборачивается на мужчину. Консультант уверена, что ее лицо сейчас покойно. Неделя свиданий с Учиха Итачи сделали свое: голова соображает ясно и четко, унимая вспыхнувшую панику. Его догадливость не приведет ни к чему, пока Карасу сам не захочет быть пойманным.       Капитан безразлично жмет плечами, словно разговор только что шел о ненастной погоде. Он шумно отходит, шурша клеенчатыми штанами с желтыми лампасами, посильнее затягивая рукава олимпийки на поясе: — Вы правы, нет. В любом случае, теперь за это дело я спокоен. Сумирэ оглядывает безмятежного Какаши, пустой стаканчик, звенящий от прихода новой партии утренних посетителей бубенчик. Позади нее за стол пристроился напомаженный мужчина в костюме, поглядывающий на наручные часы. В ушах у него гарнитура. Он мнительно оглядывался и нервно повторял "Я же говорил, ничего без меня не подписывать, я же говорил". За окном усердно надрывается клаксон назревающей пробки. — Почему? — спрашивает Сумирэ, без особого желания услышать ответ. Внутри теплится осадок неминовавшей опасности, что только присмирела на время. — За дело взялся Карасу, не подписавший договор,и вы, не желающая его выдавать, — Огами уверена, что капитан разочарован. Разумеется, он понял, что консультант пропала, с потрохами купилась на вороньи глаза и учиховскую стать. Все в нем осунулось. Нарочито ужимчиво он разминает плечи, двумя кивками хрустит шеей. — У убийцы нет шансов. Но я... должен попросить вас кое что сделать, Сумирэ-сан,— продолжил Какаши, после паузы, обваливая сверху матовый взор.       Внезапно, в сумке ожил мобильный. Сумирэ дернулась, обрывая затянувшийся зрительный контакт. В переносице перестало ныть, словно от глотка свежего воздуха. Сообщение от: Шисуи Мы у почты. "Мы?" - подумала девушка, ощущая привычный перебой в сердце. Неужели еще один день вблизи жадных ониксов и черной тяжелой челки? Она глянула в отогревшееся стекло на неточное свое отражение — глаза поблескивают как в лихорадке, в постыдно очевидном предвкушении. С недавнего времени выбивающее ребра сердце и онемевшие кончики пальцев — традиция их с Учиха встреч, ритуал, почти как салют в конце декабря. — Мне нужно, что бы вы сообщили мне, когда вам будет нужна моя помощь, — Сумирэ не сразу осознает сказанное и заторможенно возвращается к капитану. — Если вам будет угрожать опасность, прошу вас, скажите мне. Повисает тишина. Замолк и бубенчик. Какаши тяжело смотрит куда-то за меловую доску, подчеркнуто прямо, не моргая. Огами потеряно кивает, поджимает губы, направляется к выходу, кивает снова. Выйдя на улицу, она на всякий случай, оборачивается на только что закрывшуюся за ней дверь.

***

      Утренняя пробка - это прекрасно. Прозрачный воздух еще сладко пахнет ночью, асфальт похрустывает поземкой, прохожие еще свежие, не успевшие задолбаться за день. На щеке у парня, сидящего в соседней машине, можно разглядеть румяные полосы от подушки. Рыжая барышня из ультрамаринового "Субару" сзади нетерпеливо постукивает алыми коготками по тугому как змеиная кожа рулю. Приемник бодро бубнит про доброе утро и хорошее настроение. Итачи блаженно прикрывает глаза, ловя ласковое тепло автомобильной печки. — Откуда они все полазили в такую рань? — недовольно причитает Шисуи, хлопая по сигналу. Кузен был из тех водителей, чья поездка не обходилась без обзывательств других "мудаками" и "косорылыми дебилами". Не то,чтобы он был сторонником агрессивной езды, но его "красотка" натужно ревет каждый раз, когда Шисуи срывается с места, стоит зеленому свету только вспыхнуть на светофоре. От рывка вдавливает в кресло, словно взлетаешь в стратосферу, двигатель воет все выше, когда кузен, приговаривая "давай родная" идет на "шашечки" по автостраде.       Зато с "красоткой" он беспредельно нежен. Столько любви и ласки, сколько достается этой машине, не знала ни одна кузенова женщина. Перед поездкой он всегда ее оглядит со всех сторон, любуясь асфальтовыми боками, поскребет ногтем по бамперу — трещина или просто налипшая пыль — влюбленно улыбнется. Поиграет пальцами по рычагу передач, огладит руль, пройдется по панели, точно по женскому бедру. Когда-нибудь Итачи застанет Шисуи голым в гараже, вылизывающим выхлопную трубу и звонко хлопающего "красотку" по багажнику. — Нет,— проговоривает он зевком,— вставать так рано должно быть запрещено законом. — Просто ты уже стар, — отвечает Итачи, не открывая глаз. — После тридцати можно не стесняться быть дряхлым. —Ты не упустишь повода обозвать меня старым, правда, сладкая жопка? — с укоризной говорит Шисуи. — Зато я хотя бы доживу до старости. — Предпочитаю умереть раньше, чем начну ходить под себя, — парирует Учиха. — Ловко ты придумал: заболеть кучерявой болячкой, чтобы откинуться лет в сорок. —Да, я хитрец. Слышно, как хлопают двери озверевших водителей, пытающихся высмотреть начало (или конец) автомобильного пата, требовательные "Фа-фа" от рыжей с когтями, что позади. — А я вот, жду, когда буду старым, — Итачи слышит, как родственник сладко потягивается. Они не двигаются уже минут пять, поэтому тот наверняка заложил руки за голову, предаваясь полудреме. — Выйду на пенсию лет в пятьдесят, найму себе сиделку с милой мордашкой и третьим размером, чтоб мыла мне яйца, и буду кататься в метро с утра, кашлять и попердывать, чтобы другим жизнь медом не казалась. Да-а-а, — мурлычет он, — Вот это красота! Итачи не может не улыбнуться: Шисуи умеет выжимать удовольствие из каждого момента. И в серьезности его намерений он не сомневался: действительно будет ездить и попердывать. — Страшный ты человек, — говорит старший Учиха, приоткрывая один глаз. — Как же нужно нагрешить в прошлой жизни, чтобы в этой стать той, кто моет твои старческие яйца? — Заслужить! — назидательно поднимает палец кузен. Он и правда откинулся на сидение, но продолжал вполглаза наблюдать за пробкой. — Это нужно заслужить! Кстати, о страдальцах: что ты вчера забыл в женском магазине?       Итачи усмехается: он бы очень удивился, если бы брат был не в курсе. Даже бы немного в нем разочаровался. Каждая собака в Токио знает кузена, поэтому ему даже не нужна вся техника, что стоит в офисе Карасу: тот и без нее будет в курсе где, когда и с кем. — Я покупал платье, — отвечает Учиха-старший. — Для нее. «Её» можно не называть. Скорее даже, не нужно. Другие женщины с недавнего времени в их разговорах не мелькают. — Вот как?— прицокивает языком Шисуи, выглядывая, можно ли юркнуть за поворот, — И зачем? — Ну, причин несколько,— дремота спала. По тротуару торопливо перебегали рыжие кленовые листья, путались в башмаках прохожих. По ту сторону индигового стекла звенел утренний морозец, таявший вблизи автомобильной коптильни в два квартала, неизвестно откуда взявшейся в восьмом часу утра.       Кузен не скажет, что ревнует, но что он ревнует очевидно. Холодность принцессы его задевает, ведь Шисуи не привык быть отвергнутым. Во всяком случае, Итачи не помнил любовных драм в послужном списке кузена. Он сам давал ему первые уроки обращения с женщинами. Впрочем, их методы в последствии разошлись.        Шисуи до блеска наполировал свою стратегию обаятельного гуляки, внутри которого сидел неистовый романтик, прижимающий к груди надушенные письма любимой где-нибудь в уединенной келье у витражного окошка. То, с каким блеском в огромных зрачках, со всеми выдержанными, проникновенными паузами и срывами голоса кузен рассказывал историю о первой несчастной любви, что навсегда ожесточила его сердце, впору было аплодировать стоя, утирая проступившие от восторга слезы кружевным платком. Женщины в это охотно верили и всеми силами пытались склеить своей заботой и раздвинутыми ногами навечно разбитые мечты. Для особо неподатливых был припасен плохо сочиненный стишок про "томленья" и "любимый сердца стук". Шисуи вычитал его в местной газетенке для домохозяек на последней странице, между анекдотами и прогнозом погоды, и был страшно рад находке. Работало безотказно, как двустволкой в висок.       Старшего Учиха мало заботило соблазнение кого бы то ни было, что в сумме с его породистой мордашкой, отрешенным взглядом, доставшимся от матери, и познаниями психологии косило девиц подобно чуме. Ничто так не поддевает самолюбие как безразличие. Особенно после легких намеков на интерес. Ирония судьбы была в том, что именно так Шисуи и выматывала Принцесса.       Брата бесит, что иногда консультант его милует, позволяет урвать миллиметры сближения с ней, а он ведется как собачонка. Переходит "на ты", тут же осаждая за дерзости. Хлесткий кнут и соблазнительный пряник. Из консультанта вышел отличный абьюзер, только она об этом еще сама не знала. — Во-первых, Мей права. Принцесса должна принять тот факт, что выглядеть женственно, не значит выглядеть слабо или ветрено, а ведь она боится именно этого, — Шисуи выкручивает руль в бок, выныривая на обочину и уходя на перекресток: решил ехать объезд. — Во-вторых, ее положение обязывает уметь принимать подарки от мужчин. Если все сложится как нужно, ей придется это делать по долгу службы. И в-третьих, она очаровательна, — улыбнулся Итачи, глядя на брата, подрасслабившегося от миновавшего затора. — Делать подарки женщинам просто приятно.        Старший Учиха водить не любил. Он баловался мотоциклами прежде, пока чуть не свернул шею. Сейчас же предпочитал прохлаждаться на пассажирском сидении, разглядывая округу, что-нибудь почитывая и иногда доводя Шисуи, как сейчас. Он выскочил на улицу прямо из душа, не успев даже пригубить утренний чай. Живот выл как кит на току, поэтому он распахнул кузенов бардачок, в поисках чего-нибудь съестного. Шисуи страшно злился, когда кто-то тянул руки к закромам «красотки». — Может и в трусах у меня пошаришь заодно? — съязвил он, поглядывая на брата, готовый броситься на него и вцепиться зубами в шаловливые ручонки. — Обязательно пошарю, братец, — согласился Итачи, пытаясь разглядеть среди хлама что-то, напоминающее еду. — Только сначала дай мне что-нибудь пожевать. На ощупь, Шисуи тут же выуживает из бардачка леденец на палочке, крайне недовольно закрывает крышку и вручает кузену: "На". — Умеешь быть душкой, когда хочешь,— довольный Учиха разворачивает шуршащую обертку, секунду разглядывает рубиновую конфету, с застывшими внутри пузырьками, и отправляет в рот. Клубничная. Гадость. Шисуи отвечает вскинутыми бровями: —А то! Слушай, — продолжает он помолчав, заметно сбавляя ход. Они уже почти у участка. — Сдается мне, у тебя была еще четвертая причина. — Итачи вопросительно смотрит, перекидывая леденец за другую щеку. — Ты хотел проверить реакцию Сумирэ, потому что не можешь избавиться от надежды, что она потянет отношения с тобой, и у вас все может сложиться. Я прав? — спросил он, внимательно поглядывая на брата. Шисуи — глазастый плут, иногда Учиха про это забывал.       Не только кузен подсел на принцессу, сам Итачи вляпался по самый не балуйся. Он перестал угадывать ее действия, в одночасье разучился манипулировать. И если все это время он точно знал исход событий, то теперь, как высоколобый ученый, он устраивал эксперименты и просто наблюдал. Наблюдать было за чем: Принцесса училась. Собирала растоптанное самолюбие и мотала на ус, внимала его словам, в мыслях четвертуя его сотни раз. Он с упоением различал в ней обострившийся язык, невозмутимость и самолюбие. От ее беснующихся малахитов и презрительных морщинок на переносице закипала кровь.       Покупая платье, он склонялся к тому варианту, в котором консультант обливает подношение бензином и устраивает ритуальные пляски вокруг горящего тряпья во славу Сатаны. Она же себя превзошла.       Взломать ее ноутбук было несложно. Сложно было вдыхать через барабанящую жаром грудину, наблюдая, как она мечется, гарпией кружит возле коробки, внезапно к ней топает, проскальзывает в платье и так же внезапно замирает, расслабляет плечи, встает на цыпочки. По ту сторону экрана шумела драма, по эту — Итачи забывал моргать.       Минуту назад она бегала в одном свитере с бутылкой вина наперевес, фурия, готовая вскочить на рысака и отправится покорять Фудзи, и в одно мгновение преобразилась в одну из тех дам, которые по щелчку пальцев устраивали войны. Принцесса всегда такой была, только старательно этого не видела, в отличие от мозгоправа. Затевая всю эту терапию, он не предполагал, что результат заставит лапать ее глазами через монитор.       Итачи потер ладонью под галстуком, в груди щемило. А вдруг и правда, рискнуть? Долго и счастливо в его случае не получалось, зато от мысли, что его берлога однажды встретит его не сквозящей тишиной, а ароматом ириса и кофе, что на обувной подставке рядом с его ботинками будут толпиться туфли, лаковые и подчеркнуто остроносые, что на его шелковом траходроме с книжкой в руках такая же — в свитере и босая — будет восседать принцесса, вчитываться в что-то умное и бесполезное, прикладывая к губам палец, разгорался пожар. Зная, что Принцесса придет, он бежал бы домой, ловя объявившуюся во всем радость. Почти подпрыгивал от нетерпения, стоя в лифте, как Вуди Вудпекер, подбрасывая в воздух желтые тапочки.       Принцесса бы не готовила и ни за что бы не оставила свою квартиру. Она приходила бы как кошка, за лаской и едой, гуляла перед панорамой Токио, в его рубашке, нагло отобранной у него накануне. Легкая паутина волос у затылка была бы все еще влажная после душа, распаренная кожа румянилась, облепленная и тут, и здесь промокшей материей. Она была бы раздосадована, ведь Итачи снова задержался в офисе. — Я еду через весь город не для того,чтобы просиживать часы в твоем доме. Имей уважение не опаздывать к моему приезду.       Итачи бы не отвечал: полулежа на кровати, разомлело наблюдал, как Принцесса хмурится, неслышно ступает на паркет, оставляя влажные следы. По оконному стеклу ее преследовал бы искаженный призрак отражения. Оба они понимали, что от Учиха не требуется объяснений: консультант не позволила ему расшаркиваться, а себе - эти расшаркивания слушать. Она прохаживалась бы царицей перед распятым грешником, позволяя любоваться высокими коленями и худощавыми запястьями. И Итачи бы любовался. Сухо сглатывал и любовался. Принцесса очень скоро поймет, что взвинчивает его до мотоциклетного рыка своей прохладцей, и обязательно будет этим козырять. Как всегда сладко оглядывать его, на мгновение вспыхивать (разомкнувшиеся губы не дадут ошибиться), и тут же подбираться в негнущуюся надзирательницу. Она легко отбросит его ладонь, что попытается притянуть ближе. "Быть может, мне совсем не нужно приезжать сюда? Может тогда ты станешь больше ценить мои визиты?" Учиха почти услышит, как в голове что-то щелкнет. Более отчетливо он услышит принцессины проклятия, когда он подскочит с постели и запрокинет ее через плечо, как неотесанный неандерталец.       Столешница на кухне идеально подошла бы, чтобы усадить ее, прильнуть к пульсирующей вене на сладкой шее, прижать,вдохнуть ее запах, снова распробовать миндаль. Почувствовать как поясницу оплетают ноги. Принципы принципами, а Учиха по расписанию. В тесной офисной рубашке станет душно. Рывком он распахнет идиотский галстук, услышит как надтреснет порванный шов, но воздуха все равно не прибавится. Больно оцарапает палец о пряжку, в предвкушающем бешенстве стараясь скорее ее расстегнуть, когда Принцесса в губы выдохнет его имя. А может и правда, оно того стоит? — Ты там порнуху что ли смотришь? — от неожиданности Итачи дергает рукой, выдирая из уха наушник. Он так замечтался, что забыл, что он все еще в офисе. Перед ним в кресле мотался настороженный Саске, распластав двухметровые оленьи ноги. За поход по магазинам старший Учиха задолжал ему семейный ужин, и вот уже как полчаса отото дожидался, пока он закончит «последние дела». Итачи машет головой. Если он сейчас раскроет рот, то оттуда вывалится стон. Виски бьют набатом. — Давай скорей уже, — бурчит Саске утыкаясь в телефон.       Итачи кивает, возвращает наушник на место. Принцесса как раз отшивает Шисуи. Накануне он все уши прожужжал о том, куда лучше пойти. "И ведь сама пригласила, а?" — восклицал он, сверкая счастливой улыбкой. Сраной счастливой улыбкой. Итачи объяснял себе, что это именно то, что ему и было нужно, что Принцесса заслуживает большего, чем харкающего кровью смертника, зацикленного на младшем брате, и что лучше его кузен, который будет ее боготворить, чем хер пойми кто, и что так он сможет приглядывать за ней, ходить в гости, вытаскивая из ее губ семейные услужливости и улыбку, а сам всматривался в острые резцы Шисуи и тер зудящие костяшки, желая их пересчитать. "Что же ты делаешь со мной, принцесса", — думает он, набирая сообщение. Итачи успел искусать губы, поэтому печатает их поджав. Через мгновение консультант в ужасе вскакивает, осознавая слежку. Итачи затихает, в нетерпении вглядывается в экран, сложив ладони домиком. Смыкает губы сильнее,удерживая идиотскую улыбку, слыша ее приказ пригласить ее. Со скоростью света строчит ответ. — Да чего ты лыбишься-то? — Саске подскакивает быстро, и аники едва успевает свернуть окошко. Отото выразительно смотрит, всплескивая руками. — Какого хрена? — вопит он, когда окрыленный Итачи, теребит его волосы и вприпрыжку, как все тот же припадочный дятел, прихватив с кресла пиджак, отправляется к выходу. — Эй, ты заснул? — Шисуи ждет ответа, аккуратно поглядывая на брата. Учиха выныривает из прошлого вечера, куда успел провалиться с головой, слышит писклявую попсу радио, снова ловит тепло и голубоватое свечение просыпающегося города. Кузен знает, что прав, но хочет услышать своими ушами, что Итачи озвучил свое собственное желание, впервые в жизни не связанное с Саске. — Не знаю, старичок, имею ли я право надеяться на подобное, — говорит мужчина, жмурясь от первых лучей солнца, изжелта-белых, метящих прямо в лицо. Шисуи усмехается: — Мне-то хоть не ври. Я не Саске, — они проезжают мимо участка и Шисуи кивает местному дворнику — добродушный пучеглазый эмигрант из России с шикарными густыми усами. — Мои глаза видят ровно столько же, сколько и твои. И сейчас мои глаза... видят, что наша консультант гоняет кофе с капитаном, — заканчивает он уже хмуро, указывая пальцем на кофейню через дорогу. Итачи оборачивается: Принцесса действительно воркует с Хатаке, стоя у самого окошка. Ее нечеткий образ привычно отзывается сильным ударом черноты. Принцесса изумительна. — Каким ветром его занесло сюда в такую рань? — старший Учиха не поворачивается обратно до тех пор, пока они не сворачивают за угол. Подобрать консультанта у участка теперь не выйдет. — Встанем у почты, — решает кузен, протягивая его телефон, — Напиши ей. Как думаешь, о чем они говорят? Хатаке скучный как табуретка. Наверняка обо мне. Хатаке пасет меня уже второй год. Точно, обо мне, — вслух торопится он, припарковываясь тут же. — Это не имеет значения, — заключает Итачи, тыкая в кнопку "отправить". — Хатаке не так глуп, чтоб мешать Принцессе и Карасу идти по следу. Какой бы занозой в заднице он не был, он все же бюрократ и раскрываемость для него важнее. Спустя короткое время, из-за угла показывается Принцесса. Шисуи тревожно смотрит в стекло заднего вида, Итачи — на него и на себя, смотрящего на брата, что смотрит на его женщину, что ему не принадлежит. "Какие ж паршивые у нас будут семейные обеды", — думает он, сжимая в руках припасенный для сегодняшней вылазки сверток.