Si vis pacem, para bellum

      Под окном с шорохом остановилось такси. Сумирэ смотрела на свое отражение в зеркале и не могла поверить в собственное спокойствие. Мягкие перехваты ткани платья сидели так ладно, словно были скроены точно под её тело, полумесяц ворота пролег по самому краю ключиц - ровно там, где должна начинаться элегантная эротика. Девушка потянулась за единственным тюбиком имевшейся красной помады, медленно выкрутив стик наполовину, Огами сосредоточила внимание на вызывающе выплывшей терракотовой краске. Консультант крайне редко прибегала к этому смертельному оружию всех женщин - Сумирэ просто никогда не воевала на подобных полях. Среди десятков вариаций имеющихся розоватых и персиковых, алая помада походила, скорее, на пятое колесо, пришитое хромой кобыле, чем на эффектный штрих женского образа.       Теперь девушка аккуратной, но уверенной рукой очертила галочку верхней губы, легко мазнула по нижней. Схлопнула губы, легко прибила пигмент пальцем. По телу разлилось приятное чувство удовлетворения. Сумирэ смутно помнила, какого это - ярко накраситься, взгромоздиться на каблуки, но сейчас явственно ощущала, что именно этого, черт побери, именно этого ей хотелось сейчас! Даже если бы кавалером сегодняшнего вечера был не Учиха, она все равно бы накрасила губы алым, - настолько это было упоительно!       Девушка накинула пальто и выпорхнула из квартиры, раскрыла зонтик. Таксист, ухоженный и внушительный молодой мужчина, без объявления адреса сразу же направил гуталиновую иномарку по верному адресу, что ни капли не удивило Сумирэ, поскольку она такси не заказывала. Вечеряющий Токио блистал в редких каплях дождя, залипших на стеклах. Все казалось удивительно мирным и слаженным, будто сегодня все исполняло невидимый сонет: пешеходы стайками перебегали дорогу по мановению палочки дирижера, вслед за ней одновременно трогались автомобили, в едином жесте всегда одноглазые светофоры перекрестка сменяли свои цвета. Консультант точно знала, что это верные признаки наступающего события.       Алый неон вывески клуба "Аполлон" встречал гостей увесистой багровой периной козырька и кирпичной кладкой стен, сопровождающих крутую ведущую вниз лестницу. Уже издалека, в темной гардеробной, были слышны жалящие тарелки барабанов и меланхоличный саксофон. Услужливый метрдотель, услышав фамилию "Учиха", неспешно проводил её до дальнего столика в углу, ничем не отличающегося ото всех остальных, круглых невысоких столиков из багрового дерева, увенчанных по центру тусклыми плетеными шариками светильников. Зал был полон изысканно одетыми дамами, играющими переливами жемчужин на шеях; полон сопровождающими их мужчинами в костюмах. Сумирэ казалось, будто все эти люди, эти музыканты в подтяжках, негр-трубач и долговязый виолончелист, зачесанный на европейский лад управляющий - гости карнавала, что сговорились накануне вырядиться под американскую публику шестидесятых. Сумирэ присела за столик, неровно выдохнула, расправила плечи. Учиха ещё не было. "Если он не придет, откручу ему голову голыми руками", - решила девушка, с воодушевлением принявшись наблюдать за энергичными движениями виолончелиста. Он умело вертел пузатый стан инструмента, рвано дергал струны одной рукой, любовно зажимал гриф другой, и так обворожительно улыбался залу, что не залюбоваться им было невозможно.       Консультант нервничала. Она озиралась по сторонам, ожидая, с какой же стороны появится её сегодняшний спутник. Полногрудая брюнетка поблизости кивала головой в такт музыке, пока её спутник, мужчина с лицом и усиками английского лорда, прикладывался к стакану. Все эти люди вокруг были абсолютно нормальны, так в чем же подвох сегодняшней встречи?       С первого дня встречи Учиха Итачи изводил её, глазел, как на кусок мяса, и обливал ушатами помоев, так что же изменилось? Что же, он объявится с цветами, будет любезен и учтив, скажет, что в каждом ресторане берет "Цезарь", так как больше ничего не знает и простовато почешет затылок, мол "экий я нерадивый"? Огами и Страший Учиха прекрасно ладили, как полицейский и преступник, черное и белое, Чарльз Ксавьер и Магнето. Между ними скакали искры именно потому, что между ней и Учиха зияла пропасть - был горячий воздух и простор. Но что же станется, когда простора не станет? Человечья возня с ревностью, похотью и общим банковским счетом? От этой мысли сквозило фатальностью и страхом. — Виолончель - один из самых эротичных инструментов,— донеслось у самого уха, от чего по телу прошла дрожь. Нутро всегда отзывалось на близость Учиха Итачи, словно флюгер реагировало, даже если его подляцкая фигура не попадала в поле зрения. — Люблю её. Сумирэ сглотнула, закусила нижнюю губу: событие началось. Теперь решится, станет ли их война плохоньким счастьем.        Учиха медленно обошел Огами, присел рядом, ставя на стол пару фужеров и бутылку вина. Его фигуру удалось оглядеть лишь мельком, но и этого было достаточно, чтобы увидеть,как он чертовски хорош в ладно скроенном смокинге. Затаив дыхание, консультант ждала, когда же его недосягаемый облик примет черты простого смертного мужчины; когда объявится та самая мелкая черта, что выдает быт человека: непроглаженная складка ворота, потертость ремешка, катышки на резинке носков. В тот же миг схлопнется их пропасть. Итачи легко снял пробку, неторопливо, поблескивая серебряным с иероглифом "киноварь" и парой простых колец на ровных пальцах, плеснул багровый напиток сперва в один, затем в другой фужер. Огами поспешила отвести взгляд, чувствуя предательски горящие щеки. Никаких складок, катышек и потертостей. Будто каждый раз из заводской упаковки, новенький и блестящий, в каждом своем жесте, Учиха Итачи - воплощение порочности. Порочны его красивые, умные руки, порочна его хозяйская манера сидеть, выставив вперед ногу, порочен блеск его смолянистых волос, порочностью светился его безукоризненно завязанный галстук. — Я знаю твою любовь к дешевому фруктовому вину, — вполголоса сказал Учиха, подавая один из фужеров и ловя взгляд Сумирэ. — Но оставим это для тех вечеров, когда ты меня гуглишь, Принцесса,— добавил он. — С чего вы решили, что сможете обеспечить мне менее дрянной досуг, господин Учиха? — парировала Огами. И от учтивости этому гаду точно не помереть. Учиха, довольный, легко столкнул фужеры: — Я выучил десяток анекдотов про университет.       Сумирэ сделала небольшой глоток: ароматное Мольтепульчано, пахнущее то ли пряной вишней, то ли чем-то головокружительным. Темно-алая жидкость медленно стекала по стенкам бокала, оставляя тонкие, искрящиеся окружающими свечами дорожки. Огами проводила взглядом последнюю каплю и посмотрела на Учиха.       Сыто сощурившись и слегка поглаживая нижнюю губу указательным пальцем, он хищно бродил взглядом по всей фигуре консультанта, точно ощупывая, удостоверяясь его ли это Принцесса. Девушка помнила,как смотрят его глаза, как препарируют всё видимое, вытаскивая наружу всё, что ты так старался спрятать. Она почти ощущала, что сейчас он скользит по её оголённым ключицам, спускается по плечам, доходит на оголенного бедра, опускается ниже, к бесконечной шпильке. Только теперь консультант не сгорала от возмущения и желания влепить пощечину, — она еле дышала и, опустив глаза в пол, почти таяла от наслаждения. То ли дело в чертовой красной помаде, то ли подобранном для нее Учихой платье, но девушке, наверное, впервые в жизни, доставляло удовольствие быть рассматриваемой. Перекинув ногу на ногу, она снова обратилась к сцене, точно не замечая жадных глаз Итачи, направленных на нее. Хотелось мурлыкать от удовлетворения собой, от упоения бесстыдством и властью, что были надеты на тело в виде дорогого черного шелка. — Ты выглядишь великолепно, Принцесса, — констатировал Учиха, откидываясь на сидение. — Спасибо, — ответила Сумирэ. Итачи растекся в кошачьей улыбке и, захлопал вместе с залом: бойкая труба давала последний аккорд и публика зааплодировала. — Как тебе? — кивнул он в сторону пустеющей сцены. — Я не знала,что вы любите джаз,Итачи-сан. Неожиданно. — Вот как? А что, по-твоему, я должен любить? — с усмешкой спросил он, потянувшись к пепельнице, стоявшей на столе. — Не знаю, — пожала плечами Огами.— Я не разбираюсь в музыке. Я её совсем не слушаю. — То есть как? — Итачи выудил из внутреннего кармана портсигар и ловко откинул крышку. — Совсем? — Я её не понимаю, — прохладно отозвалась девушка. — Музыка не вызывает у меня никаких эмоций. Учиха хмыкнул, достал из ровной батареи сигарет одну, вставил между губ: — Любопытно, — проговорил он нА сторону, не выпуская сигареты. Мужчина прикурил, выпустив через нос густой дым. По задумчивому прищуру консультант определила, что Учиха что-то прикидывает в уме. Вероятно, очередную строчку в её биографии. — Принцесса совсем холодная. — Мы правда будем говорить о музыке? — скептически произнесла Огами, наблюдая, как Учиха затягивается, держа сигарету двумя пальцами, и как выдыхает клубы дыма себе в грудь. —Что тебя так беспокоит? — спокойно, но безапелляционно спросил Итачи, с долей любопытства поглядывая на консультанта. "Ну конечно, ты всё видишь", с негодованием подумала Сумирэ, стушевавшись. За бесстыжей рожей Старшего Учиха легко терялась его наблюдательность и острый, точно скальпель, ум. Мужчина терпеливо ждал, пока девушка найдет ответ собственной нервозности. Между тем, на сцене снова появились музыканты, озорно заклацали барабаны, звонко затянула труба, передразнивая элегантные клавиши. Консультант заметила очередную затяжку Учиха: — Угостите меня, сейчас же, — Сумирэ показалось, что она выпалила просьбу со скоростью света. Итачи озадаченно замер, затем медленно протянул ладонь, с зажатой между пальцами, зажжённой сигаретой. С интересом он наблюдал, как консультант, потянувшись, прильнула к фильтру, где всего мгновение назад находились его губы, вдохнула табачный фимиам, блеснув огоньком табака. Курево ударило в виски, мир вокруг слегка покачнулся, и точно трамвай, после остановки медленно поплыл дальше. Сумирэ с облегчением выдохнула. — Как крепко. У вас там ракетное топливо что ли. В замешкавшейся ухмылке Учиха, в том, как он сморгнул что-то серьёзное, девушка уловила нечто призрачное и совсем чуждое, что тут же скрылось за проницательным прищуром. Губы девушки всё еще горели от едва различимого касания кончиков пальцев мужчины. — Давай, Принцесса,— Итачи вальяжно откинулся на спинку стула, повелевающим жестом подбадривая откровения спутницы. — Я весь твой. — Я не хочу узнавать вас ближе, Итачи-сан, — проговорила Сумирэ. Учиха молча затянулся. — Вы вульгарны, сыплете непристойностями как из рога изобилия. Ненавидеть вас нормально для любой уважающей себя женщины. Девушка залпом допила бокал и, вдохнув сквозь зубы, вытянулась на месте. — Отличная, похоже, шмаль, — Итачи медленно выдохнул дым и хмыкнул, повертев в руках тлеющую сигарету. Сумирэ с недоверием глянула на него: лицо мужчины было миролюбиво. — Правильно ли я понял тебя: ты пришла сюда, чтобы сказать, что ненавидишь меня? Девушка пожала плечами: "Я не знаю, зачем я пришла". — Не знаешь? — продолжил Учиха, подливая вино в пустой бокал. — Тогда, может, я предположу твой ответ? Ты пришла сюда, потому что не приди ты сегодня, в другой раз я бы больше тебя не пригласил, о чем ты, конечно, в курсе. Ты ведь такая умница, — добавил он с елейной улыбкой. Огами вспыхнула, мерзавец был прав. Намедни, забравшись с ногами на табурет и обняв колени, Огами сидела на кухне и, периодически бросая взгляд на коробку с платьем, была готова удавиться. Она могла запросто проучить Старшего Учиха, продинамив встречу с ним. Консультант прокручивала в голове, что вот Учиха сидит, весь разодетый, и ждет, а официант всё подходит и спрашивает, подавать ли приборы, а он :"спутница скоро придет", и всё ждет; и вот этот гадкий Учиха ловит первые сочувственные взгляды посетителей, которые-то уже всё-всё поняли наверняка. И потом при встрече она и виду не подаст, что, мол, разве было что-то? Учиха ей, конечно, такого бы не простил. О, никогда! Уже через десять минут после призрачного ликования, Огами сидела с маской из водорослей, чтобы через пару дней на свидании с Учиха кожа выглядела безупречно. — Ты шлешь к чорту Шисуи, приходишь сюда в платье, что я подарил тебе. Любому идиоту очевидно, что я - завсегдатый герой твоих влажных девичьих снов, — мужчина делает последнюю затяжку и впечатывает окурок в пепельницу. Та отвечает россыпью мгновенно угасающего пепла, — Так что же? Тебе настолько нужна драма, Принцесса? — Да,вы правы, — твердо произнесла Сумирэ, решительно посмотрев на спутника. — Я увлечена вами. И что с того? Сами вы увлечены не меньше, иначе не стали бы уделять столько времени мне. — Я влюблен в тебя. Я этого никогда и не скрывал, — не переставал улыбаться Учиха. — Видит бог, только уважение к хорошему джазу останавливает меня от того, чтобы овладеть тобой прямо на этих скатертях. — И что дальше? — консультант негодующе пригубила вино, пропуская мимо ушей сальности. Ими уже никого не удивишь. — Что после? ходить за ручки? ворковать? Или, может, сразу перейти к тому месту, где вы просите меня поскорее убраться из вашей фешенебельной квартиры, как просили уже десятки других женщин? Вы имеете все, что движется, я - мегера и ханжа. Мы оба не созданы для того, чтобы впускать кого-то в свою жизнь. "Вот оно что", понимающе кивнул Учиха и неслышно, коротко рассмеялся. Огами недовольно наблюдала за ним и за тем, как мужчина радуется собственной прозорливости. Удовлетворенный, он обратил своё внимание на сцену: труба затянула что-то меланхоличное, тарелки барабанов били совсем медленно, точно пульс во всё еще затуманенных копченым табаком висках. — Потанцуй со мной, принцесса, — вполголоса сказал Учиха и поднялся с места. Сумирэ хлопала глазами, пытаясь понять, шутит ли этот пройдоха или говорит всерьез. — Ну же, — подгонял мужчина, протягивая раскрытую ладонь. — Сделай милость. Консультант, хмурясь, поднимается и идёт следом, ближе к толпе из нескольких разгоряченных вином и близостью парочек, неумело топчущихся на местах. Она следит за спиной спутника, ища подвох в происходящем. Итачи делает ещё пару шагов и разворачивается, услужливо подставляя руки для позиции. Но стоило Сумирэ податься в ответ, как мужчина тут же отставляет их, вытягивая ладони, точно подпирая невидимую стенку. — Ты всё еще наказана, ты помнишь? — замечает Учиха. По доброжелательному взгляду (насколько вообще могут быть доброжелательны эти подляцкие глаза), по приглашающему наклону головы консультант поняла, что эти танцы без касаний - не очередная издевка. Вдыхая вдруг ставшее медленным время, с гордо поднятой головой, девушка подходит ближе и раскрытыми ладонями, оставляя всего пару сантиметров до пальцев мужчины, касается другой стороны несуществующей преграды. Учиха снова катастрофически близок, как тогда в метро. Он снова нависает сверху, точно судья; вокруг смоли его тяжелых прядей смешивается в синевато-красное облако всё вокруг: нет больше ни парочек, ни официантов, от золотых светильников осталась лишь белесая дымка. "Он умопомрачителен", думает Сумирэ, не прерывая пересечения их взглядов. Сорваться бы, чтобы в сотый (тысячный?) раз жадно разглядеть его лицо, безукоризненную тектонику его черт, не смочь уразуметь, что именно в его губах придает им властность - быть может удивительный перепад чуть вздернутых уголков -, закончить на холодных изгибах подбородка. Пара сантиметров пространства между пальцами позволяет чувствовать тепло его тела. — Раньше я терпеть не мог недосказанность, — начал Учиха, — мне казалось, что держать дистанцию - это попытка напустить на себя значимость для тупиц с претензией. Теперь, — со значением произносит он,— я точно знаю, что недосказанное всегда обыкновенно, но, все же, я усилием сохраняю эту иллюзию. В моей профессии это способ беречь себя. Видеть за каждым собеседником его страхи и желания утомительно. Огами вздрагивает, когда Учиха наклоняется ниже, к уху, слегка задевая щеку девушки кончиками челки: — Но ты должна мне верить, Принцесса. Обещаю не поступать так с тобой, — мурлычет он. — Я не давал поводов усомниться во мне и моей изобретательности, — продолжает он с ухмылкой, чуть отстраняясь и перехватывая взгляд. — Я почти оскорблен. — Если я увижу хоть один цветок, клянусь, вы им подавитесь, — выговаривает Огами, чувствуя, как рдеют щеки. Учиха сумел безошибочно разобрать причину её беспокойства, и, что более примечательно, сказал именно то, что нужно было. Конечно, кому как не всевидящему Карасу было понять ценность "невидения". Не научись он заслоняться пеленой, дружба, привязанность, радость, любовь предстали бы в виде набора проявлений, комплексов, детских травм и эгоизма. Черт возьми, до чего же безотрадное должно быть существование в мире, распавшимся на симптомы психики. И всё-таки, тем, как Итачи читал слова и поступки людей, можно было любоваться. Словно ниндзя, он орудовал своей катаной точно и изящно, не проронив ни капли пота и не оставив жертве ни шанса на спасение. — Любишь по-жесткому? — хмыкнул он, по учащенному дыханию девушки убедившись, что буря завершилась. Огами брезгливо покосилась в сторону: смертоносный ниндзя в мгновение ока оборачивался похабной свиньей. — Я тоже люблю. Опасная, опасная Принцесса, — мечтательно качает головой Учиха. — Вы абсолютно грубый и гадкий, — говорит Сумирэ. — А ты ужасно соблазнительно пахнешь, — отвечает Учиха. — Ваш казарменный юмор убог. — Твой носик очарователен. — Скотина, — консультант говорит почти шепотом, чувствуя дыхание Итачи на своих губах. Она почти не видит света: тусклое освещение не достает до полуприкрытых век. В висках барабанит расплавленный металл. Руки так близко, что уже не отличить от касания. Сандал, сандал наполняет легкие, погружая разум в горячую топь. — Что правда, то правда, — ехидно улыбается Учиха, взмывая на высоту своего роста.

***

— Какое жалкое зрелище, — Саске распахнул дверцу холодильника, достал коробку из-под китайской еды на вынос, придирчиво принюхался. — И тебе не хворать,— флегматично отозвался Шисуи. Он сидел за кухонным столом, подпирая щеку. Рядом стояла початая бутылка коньяка. На экране телевизора шел какой-то боевик, рефлексы взрывов вспышками отражались на темных стеклах окон. — Как ты собрался в таком состоянии защищать мою драгоценную жизнь? — остановив свой выбор на бутылке йогурта, Младший Учиха уселся напротив кузена. Бутылка коньяка была пуста почти наполовину. — Впрочем, пока будут молотить твою пьяную тушу, я сумею сбежать. — Продолжай в том же духе, и маньяка ждать не придется, — кисло ответил Шисуи. Саске редко удавалось застать кузена в разбитом состоянии. Он не умел грустить, свои неудачи и хандру Шисуи привык впечатывать кулаками в боксерскую грушу в спортзале. Задумчивым Младший Учиха застал кузена лишь единожды, после того, как обнаружили болезнь Итачи. На все расспросы тот отмахивался и продолжал глушить коньяк. Шисуи не пьёт коньяк когда хорошо, желая невыносимым похмельем перебить душевные тревоги. Как правило, на утро от хандры не оставалось и следа - только помятая красная рожа и "Саске принеси водички". Саске устало помассировал глаза: весь день напролет он просидел над накладными "Хэби". С тех пор, как Итачи предположил, что настоящей целью Эстета является Саске, юноша почти не покидал дома, выбираясь только в свой ресторан. Все семейство Учиха ходило точно на иголках, ведь все указывало именно на Саске. Были убиты девушки, что были ему близки, добрались и до Орочимару, имевшего свои богомерзкие виды на Младшего Учиха, электронный ящик Кисаме, бугая-телохранителя Итачи, с недавнего времени повсюду следовавшим за Саске, пытались взломать, что конечно не осталось незамеченным. Итачи днем и ночью пропадал бог знает где, в поисках зацепки, приводящей к Эстету. Однообразные дни Саске скрашивал Шисуи, по настоянию Итачи переселившийся к ним на время расследования. — Брат снова у Джирайи? — Саске демонстративно четкими движениями поставил рюмку кузена на подстаканник, смахивая со стола влажный след. — Он на свидании с консультантом, — Шисуи подвинул рюмку ближе и плеснул коньяку. Саске перестал тереть глаза и уставился на кузена. Лицо Шисуи хотя и было спокойно, но Саске научился безошибочно видеть глухую ярость двоюродного брата: тот начинал горбиться и крепко, медленно моргать, точно это он часами напролет лупился в цифры на бумажках. — Не говори мне, что ты ревнуешь, Шисуи-сан, — произнес со скепсисом Саске. Шисуи не ответил. — Если ты собираешься тут хандрить, то я первый себя прикончу. Слишком много пыли из-за этой бабенки.       Шисуи медленно перевел взгляд на Саске. Красивый юной красотой, совсем как Итачи лет десять назад. Говорит словами Итачи, только не чувствует их смака. Но породу не скроешь: как и все Учиха непомерно горд и рассудителен. Жизнерадостному Шисуи мальчишкой было тяжело уживаться с холодными родственниками со стороны отца. Семейные обеды больше походили на похороны, мать одергивала, когда он тянулся обниматься на прощание. Скупое тепло Шисуи добирал потом, встречаясь с Итачи-куном на улице драться палками или, позднее, покурить и подумать, как жить дальше. Шисуи рос с мыслью, что должен привести Итачи к успеху. Тот был наследником империи Учиха, и старший двоюродный брат как никто другой понимал, чего будет стоить Итачи его восхождение. Итачи был его лучшим другом, лучшим соперником в любовных делах, лучшим собутыльником. Они никогда не ссорились: трезвость рассудка Итачи и житейское чутьё Шисуи делали их ровней в делах семейного промысла. Вся жизнь каждого из братьев была замкнута друг на друге. Саске держал ресторан для шишек, с которыми водится Итачи, чтобы те давали информацию для лейтенанта Учиха Шисуи, моющему руки этим же авторитетам.        Лейтенанту нравилось в полиции: он любил бить рожи негодяям, любил быть облизанным заискивающими владельцами увеселительных заведений. Корочки лейтенанта работали лучше любого афродизиака, девчонки чуть ли не сами прыгали на член. Всё то же житейское чутье позволило ему быстро понять, как вертеться в системе так, чтобы быть в шоколаде. Пропускай мимо ушей бюрократическую возню и не светись. Почти как "слушай, смейся и глотай". Его не напрягал тот факт, что его руками глава "Акацуки" убирал неугодных персонажей, ведь в конце концов они получали по заслугам. Так от чего это гнетущее чувство аутсайдера?        Пока Итачи ворочал баснословными суммами, торгуя информацией, Саске зарабатывал социальный капитал среди сильных мира сего, Шисуи сидел на теплом месте лейтенанта. Первые десять лет пролетели как день (шикарный день в спа-салоне), Шисуи стукнуло тридцать, теперь дело шло к тридцати пяти, а он все также сидел в лейтенантах.       Глядя в зеркало по утрам, он всё чаще замечал, что небритость больше не придает лихости его помятой физиономии, торчащие волосы просто необходимо тщательно укладывать, чтобы не выглядеть молодящимся неудачником. Совсем грустно стало после посещения по настоянию Саске салона красоты, где после умелых рук Саке-сан ( умелость этих рук Шисуи распознал во всей красе позднее, после романтического ужина), его лицо действительно стало выглядеть на двадцать пять, о чем единогласно упомянули коллеги в полиции. Первый и последний поход за красотой закончились экзистенциальным таращением в стол и саке. В отличие от Итачи, Шисуи не привык смотреть в даль. Тем более, что в этой самой дали мерещилось очередное горе и содом. Он предпочитал четко различать предметы в близи, и то, что он замечал - стареющая рожа и роль второго плана - теперь навевало тоску. Выбор консультанши, скорее, симптом, чем истинная душевная холера, и теперь, прожив бок о бок с братьями последние дни Шисуи ощущал её как никогда отчетливо. Лейтенант исполнял свою роль большого и сильного кузена просто блестяще, она пристала к коже точно звериная шкура. Он видел мир глазами этого зверя последние тридцать лет, и этот мир его порядком подзадолбал. Флирт с очаровательной продавщицей в местном магазинчике вызывал желание нажать на "перемотку", чтобы скорее перейти к той части где уже она "уже всё", а он "на подходе". Шисуи казалось, что он видел лицо этой продавщицы раз триста, напяленным на разные туловище; лицо, представлявшееся Саюри, Мидори или,на американский манер, Джейд. Все эти пересмотренные лица были одинаково чужими и пресными так, что даже стопка текилы больше их не оживляла. Консультант промелькнула среди сгустка лиц, стало интереснее, но лишь на мгновение. Затем форточка захлопнулась, и стало снова душно. Перед ним, в отличие от Итачи, расстилалась длинная дорога, по обе стороны которой ширилась громадная красная пустыня. Только теперь Шисуи увидел, что шикарное шоссе укрыто рельсами, и его глянцевый "Кадиллак" на деле оказался трамваем, единственный удел которого - это стоять, ехать вперед и искрить рогами по праздникам. — Да нет, Саске-кун. Не парься, — лейтенант понуро кивнул, опрокинул ещё рюмку, занюхал манжетой рукава. — Ты иди. Я дождусь Итачи. Саске отрицательно покачал головой: — Нет уж. Хочешь надираться - пожалуйста. Но не один. Шисуи смазано огляделся: хмель мешал сфокусироваться на лице вдруг сделавшегося серьезным Саске. Хотелось выть на луну, точно побитая собака. Он и был собакой, верным псом, охранявшим дом до тех пор, пока хозяин не прогонит. Лейтенант почувствовал вновь накатившую злобу и поднялся с места. Нужно было уносить ноги. Покачнувшись, он решительно направился к выходу, захватив на ходу куртку и, под оклик Саске, прозвучавший будто бы из Зазеркалья, вылетел в коридор.