Si vis pacem, para bellum

       Итачи всегда считал ночное время своим. Всё в ночи было устроено особым, иным образом, бывшим более всего ему понятным. Утром люди мало отличались от лабораторных крыс: у них был хорошо известный маршрут из картонных стенок, в конце бесхитростных лабиринтов которых их ждала награда. Ночная тьма преображала. Сумрак скрадывал лабиринт, обнажал полотно асфальта, и люди–мыши лишались ориентира. Они брели туда, куда бы ни за что не зашли; позволяли себе сидеть на скамейках, мимо которых проносились в спешке при свете дня; громко спорили, вычерчивая ногами нетвёрдые шаги.       Ночью на улицах появлялась людская шваль. Едва вступив на путь преступности, Итачи быстро понял, что именно ночью выпытывать тайны проще всего. Ночью в наспех, а потому не до конца занавешенных окнах дорогих квартир были видны измены; в заведениях нужные люди уже были в достаточной кондиции, чтобы начать болтать о чем нужно; ночью крепкие орешки из бизнеса так дрожали над своими богатствами, что в нервозной паранойе теряли из вида настоящего врага. Хватило первых пары лет, чтобы утвердиться в мысли, что ночь – время человеческой падали. Каждый вечер Итачи выходил в злачные места, почти ощущая, как возвращается домой насквозь отравленным. Мрачная поэзия человеческого падения коленным железом выжигала веру в людей, дневная суматоха стала лишь отблеском ночного бытия.       Своеобразное и трагическое очарование в пороке он стал находить не сразу. Итачи помнил запах той беззвездной ночи и теперь. От чего–то захотелось идти пешком, проветрить мозги после очередного вечера, проведенного поблизости какого–то банкира, чье существование на рынке сильно мешало заказчику. Накрапывал мелкий дождь, хотя дело было в июле. Из полуслепых заведений выползали редкие, пошатывающиеся посетители.       Он бы не обратил внимание на двух гогочущих подростков, выруливавших из переулка, если бы один из них, быть может более совестливый, не оглядывался назад. Между домов у самых баков с мусором полулежал мужчина. Маленький, невзрачный человек с усиками, довольно чисто одетый, похожий по виду на клерка. На нем не было следов крови – только умиротворенно–тупое выражение захмелевшего лица. У самых ботинок его распластанных ног лежал выпотрошенный и ненужный, точно старая мать, бумажник. "Ограбили", решил Итачи, уже готовый пройти дальше. Мало ли в Токио таких вот работяг, перебирающих с выпивкой после зарплаты. Он лишь на мгновение бросил взгляд на распахнутое нутро кошелька: из внутреннего кармашка кошелька сбоку торчали пестрые корешки флаеров и визиток, на развороте вклеена фотография молодой девушки, не слишком красивой, с несколько простоватым лицом, но в силу молодости обаятельной. Её платье синело цветами хризантем. Кто была эта девушка: дочь, любовь юности или тихонькая теперешняя страсть? Может просто фото, что вкладывают в бумажники вроде тех, что сразу стоят в фото–рамках. Итачи застыл, снова посмотрел на мужчину. Тот крепко спал в раскрытом настежь хлопковом пальто, изредка беспокойно вздыхая. Его оттащили с освещенной дороги, стало быть, грабитель заприметил заранее.       В нечаянно увиденной фотографии Итачи застал момент чужой жизни, длящейся в каком–то параллельном его жизни времени. Вот уже казалось, девушка смотрит прямо на него, сквозь пелену прозрачной клеенки кармана. Не будь этого фото, Итачи бы не остановился, но вот теперь он оказался взятым врасплох. Уйти прочь, почему–то, было никак нельзя. Девушке на фото было не больше двадцати, пьяному бедолаге – за сорок. – Да блять, – выдохнул Итачи и вступил в черное полотно отзывавшегося сыростью переулка. Он на ходу подобрал бумажник, не глядя на чертово фото, захлопнул, опустившись на корточки пошарил по карманам в поисках опознавательных вещей – пусто, чего и следовало ожидать. – Эй, проснись, – два глухих шлепка по дряблой горячей щеке спящего не возымели эффекта. – Эй, где твой дом? – Итачи уже во всю трёс оба плеча, от чего вся фигура владельца бумажника заходила ходуном. – Дом, адрес какой? – громко спрашивал он в полуоткрывшиеся растерянные глаза. "Аракава 5–2–1", выдохнул Итачи, захлопнув пассажирскую дверь. – Итачи–сан, если он заблюет мне сидение, не обессудьте, – Кисамэ докуривал сигарету, задумчиво поглядывая на ночного пассажира. Звонок напарника прервал его редкий, почти праздничный ритуал чистки аквариума ("без малого, сотня кубов,Итачи–сан"), которому Кисамэ посвящал один из вечеров воскресенья; ровно тот, когда его пангасиус, флегматично хлопая ртом, без намеков на обыкновенный аппетит проплывал мимо подготовленной для растерзания креветки. И несмотря на важность мероприятия, длившегося уже третий час, Кисамэ быстро накинул куртку и завел машину, заинтригованный происходящим. Кисамэ нравился Старший Учиха. Он был молчалив, рассудителен, с бесами в глазах, что составляло весь скромный набор требований Кисамэ к товарищу. Хошикаге недолюбливал выскочек из богатых семей, но Учиха умело совмещал талант и тёмную историю с убийством собственного отца, что не могло не подкупать. Учиха отвечал взаимной расположенностью и редкими скупыми разговорами. Напарник был приставлен к информатору Босса в качестве грубой силы, и ему редко удавалось застать то, как Учиха расправлялся с целью. Обычно он сидел по ту сторону зеркальной стены с непроницаемым лицом, ловко выуживая все закоулочки души пленника, пока в дело не включались стальные, тренированные в уличных боях кулаки Кисамэ. Итачи дрался шустро и гибко, в удар вкладывался, точно каждый был последним. Не без удовольствия Хошикаге наблюдал, как не проронив и капли пота, Учиха быстро укладывал на лопатки противника, упирался в его челюсть подошвой ботинка, от чего плоть лица собиралась гармошкой, и, в одно движение приведя в порядок растрепавшиеся волосы, повторял интересующий вопрос, ответ на который поступал почти всегда незамедлительно. Красавчик работал стильно, без тени сомнения, но никогда не добивал. И запрещал Кисамэ: "–Ну тварь же,Итачи–сан! Давай его, это самое? – Оставь, мы узнали, что нужно". За три года, проведенных бок о бок, Учиха не был замечен в сострадании к кому–либо, и теперь, его вид, взвалившего на плечи грузную тушу какого–то забулдыги, вызывал неподдельный интерес. – Кто это? – спросил Кисамэ, поглядывая на Итачи, погруженного по плечи в раздумье. По его лицу скользили полосы крепкого белого фонарного света. Невдалеке грохотала железная дорога. В синих пролетах домов виднелись рыхлые облака. – Не знаю, – не размыкая зубов ответил Учиха. Более не было сказано ни слова, за что оба были друг другу благодарны.       Сквозь опущенное стекло Хошикаге выпускал клубы жидкого дыма и наблюдал, как напарник в короткой нерешительности оглядывает дом и пару–тройку зажжённых глаз–окошек (на часах давно перевалило за полночь). Совсем недалеко хлынул поезд, от дождя в воздухе осталась лишь удушливая испарина. Итачи подошел к подъезду, нажал кнопку, медный голос отозвался вопрошанием, после чего в одном из окон началось движение.        В синий прямоугольник стекла заднего вида Итачи видел, как в потревоженную им крашеную дверь вышла женщина, в халате и тапочках на босу ногу, ринулась к оставленному на тротуаре туловищу, в растерянности оглядывавшегося вокруг. В поплывшем овале ее лица Итачи распознал девушку с фото, от чего стало спокойно: все шло в точности так, как должно было. С этого дня он приобрёл, как он сам считал, замечательную способность видеть события в их совершённости и простоте, как если вместо натуралистичного пейзажа, полного академической муштры, открывалось подлинное мастерство линии, ровным росчерком которой можно сполна изобразить образ. Итачи часто вспоминал то фото в бумажнике, желая возвращать себе спокойное принятие собственной жизни, полный сценарий которой он сам же расписал. Природная проницательность его обрела надежную опору, укоренилась в виде бесконечных этюдов людских трагедий, сцену для которых Итачи выстроил в собственных мыслях. Он изучал их, с удовлетворением следил за предсказуемостью действий, отслеживал развитие персонажей.       Принцесса вписывалась неохотно, а если вписывалась, то за ней тенью на сцену тянулся он сам, чего он давно себе не позволял. Он привык не допускать мира в себя, ощущал свою выпестованную душевную бедность как счастье. Итачи смотрел теперь, как она шагала рядом, слушал стук ее каблуков по мокрому асфальту, доносившиеся из глубины баров отзвуки толпы, наблюдал за редкими прохожими, перемигиванием вывесок со светофорами, и был готов порхать. От синевы ночного неба и односолодового дымного виски, перехваченного Итачи уже у самого выхода, кружилась голова. Вся прежняя жизнь казалась рядом штор, которые распахнулись и явили Принцессу, искрящуюся недавним дождем. – Я в ужасе, – сказала Огами, поднимая к влажным звездам оттаявшие от вина глаза. – Я не настолько плох в танцах, – ответил Итачи. – Всё хуже, – продолжила она задумчиво, – Я иду рядом с невыносимым хамом и бабником, а ощущение такое, будто воцарилась вселенская гармония. Когда я перестала ненавидеть вас каждой клеточкой существа? Учиха растекся в улыбке. И хотя он сам нежился в этой атмосфере приятного вечера, улыбка вышла самодовольной. – Что это с тобой, Принцесса? Вино или, наконец, перестала играть в недотрогу? – Вино, – слишком быстро и твердо ответила Сумирэ. – Охотно верю, – кивнул он. *** – Я думаю, что знаю, почему вы любите джаз, Итачи–сан, – заявила консультант, меняя щекотливую тему. Она жадно смотрела на безукоризненный профиль идущего рядом Старшего Учиха, почти забывая следить за дорогой, от чего купленные ради свидания ботильоны наверняка будут ободраны до самых подметок. Сумирэ почти кожей ощущала глубокое спокойствие мира, сладость ночного воздуха и терпкость духов Учиха. Свет проезжающего мимо автомобиля на мгновение выхватил крахмальную шею мужчины, стеклярус его встрепенувшихся волос. До них непременно хотелось дотронуться, но даже изрядная дегустация вин не могла нарушить стального самоконтроля поддатого консультанта.       Ни на секунду её не покидало чувство поединка. Надо отдать должное, Учиха умел устроить досуг. Продумал всё начала и до конца: её наряд, свой идеальной посадки костюм без единого намека на отблеск, насыщенность вина, синие мазки света на красном дереве столиков. Казалось, будто всё пространство вокруг неё, густое и темное, очерчено его присутствием, где на каждый её жест незамедлительно следовала его едва уловимая реакция. И всё же, они ещё играли. Теперь она не фригидная училка, фыркающая в ответ на сальные шутки; он придумал новое представление, нарядил как куклу и наблюдал за ходом одному ему известного эксперимента. Огами не оставалась в долгу. Дичиться и фыркать означало бы проиграть. Но соблазн узнать границы, что выстроил этот манипулятор, был слишком велик, и Сумирэ проверяла их всеми возможными способами. – Вот как? – Учиха хмыкнул, доставая из–за пазухи небольшую, обтянутую коричневой кожей флягу. – Снова желаешь потягаться в анализе. Вот, – он протянул консультанту флягу, – подкрепись для храбрости. – Что там? – спросила Сумирэ и, не дождавшись ответа, сделала глоток, поморщилась: горло тут же обожгло виноградной водкой. Старший Учиха усмехнулся и отпил следом: – Смело. – Я думаю, что джаз – это полная противоположность вашей жизни, – начала Сумирэ, зашагав ещё увереннее прежнего и сильнее прежнего задирая голову к лунному небу. – Мне кажется, что жизнь преступника должна быть тяжелой. Вам столько нужно держать в голове. Должно быть, люди вокруг вас – все равно что мухи в паутине, нужно помнить, на каком кольце паутины висит нужная. А джаз... это музыка потока, – девушка пальчиками прошлась по воображаемым клавишам рояля, – никакой идеи и формы: чистый момент гармонии музыкантов. Полная противоположность. – Совсем неплохо, Принцесса, – одобрительно закивал головой Учиха. – Ты почти заслужила шапочку выпускницы. – Я бы ни за что не смогла быть преступницей, – Огами тянет руку к фляге, делает глоток, снова морщится. – Постоянное напряжение, внимательность, как взведенная пружина. Сколько вообще можно вынести в таком ритме? – То ли дело – университет, – парирует Учиха. Они давно миновали никогда не засыпающий янтарный Омотесандо, шум которого теперь уже почти не был слышен. Ветви кленов, рассаженных по спальному району, стыли в неподвижном ледяном воздухе. В редких звонких лужах отражался свет фонарей. – В самом деле, – согласилась Сумирэ. – Я думала о том, что остаюсь там только потому, что внутри спокойно. Я провела в университете последние десять лет и знаю его вдоль и поперек. Не знаю, как жить вне его. Хотите устроить очередной мастер-класс? – девушка повела бровью, заметив скептическую физиономию Учиха. – Что же, прошу! ― Водой плескаться больше не будешь? У меня соски на морозе будут просвечивать. ― Какой вздор! ― С первого твоего разговора с Пейном, я понял, что ты идеалистка, Принцесса, каких не видывал свет, - он изредка, щурясь, с неизъяснимым выражением глаз поглядывал на консультанта. ― Тебе спокойно в стенах университета не потому, что он тебе знаком. Университет помогает тебе не видеть людей, ― Итачи помолчал, обрисовывая весомость фразы, и отхлебнул граппы. – Держу пари, ты ни с кем там не сошлась. Твой ум и твои идеалы отлично сочетаются в исследованиях. Очевидно, что простые смертные никогда до них дотягивать не будут. Ну, как, ― Учиха обернулся, его лицо было совершенно спокойно, как и всегда, когда он седлал своего конька, – удался мастер–класс? Огами не ответила. Она остановилась, уставилась под ноги, слегка покачиваясь взад–вперед, затем, не поднимая головы, потянулась за флягой и, краем глаза уловив наблюдающий за ней черный прищур, сделал глоток. Ледяная струйка обожгла шею. ― Вы, конечно, правы, кто бы сомневался, – заговорила она, возобновив шаг. ― Но зачем мне смотреть на людей? Чего в их лицах я не видела? Мое иллюзорное существование, ― продолжила Сумирэ, чувствуя, что начинает закипать, ― более справедливо, чем пустая болтовня о политике, пробках, повышении налогов. Вся эта чушь абсурднее, чем мое презрение к жизни, ― окончание фразы выходит вызывающе твердым. Затхлые разговоры коллег на кафедре порой вызывали зубовный скрежет. Обыкновенно Огами раскрывала томик очередного французского интеллектуала, в надежде почитать в перерыве между занятиями, усаживалась ближе к углам, походившим скорее на ботанический сад, чем на кафедру, прочитывала строчку. Мысль неуклонно следовала за автором: «Чтобы обезоружить завистников, нам следовало бы выходить на улицу на костылях. Только наш беспомощный вид может пробудить в наших друзьях и недругах .... … Ага, пьет витамин омега-3, чтоб волосы росли. Можно просто рыбу есть чаще, хотя с таким качеством того,что сейчас вылавливают и называют рыбой…». На том самом моменте, когда Сумирэ оказывалась пойманной в ловушку периферического слушания, она с негодованием захлопывала книжку, недовольная то ли досужими беседами секретаря и пожилой профессорши, напоминавшей неудавшийся профитроль, то ли собственной неспособностью не слушать. Не слушать не выходит, ещё Аристотель замечал. Люди говорят, говорят слишком много, не зная, когда наконец можно заткнуться. Их болтовню слышно в метро, через наушники: «Он не пригласил меня на день рождения, зато там была Знаешь Кто? – Да ладно?! – Ну да!». Галдежом пропитаны вечерние парки, коридоры больниц, он витает в воздухе продуктовых магазинов заевшей пластинкой акций («Hanamasa» заботится о вас!»). Телевизионное пустословие ток-шоу прерывается рекламным, но пусть бы и так, им хотя бы платят. Большинство согласно трепаться задарма, лишь бы не замолкать ни на секунду, иначе схлопнется мир, вселенная сгинет в имплозии молчания, развернуться небесные хляби тишины. Облегчение наступало в тишине собственного дома. Шелест воды в душе, живая игра закипающей в чайнике воды бальзамом ласкали отягощенные уши. Оставшееся от прежних хозяев радио с единственной кнопкой громкости проживало на верхушке холодильника девственной жизнью за купленной единожды и единожды пользованной коробкой хлопьев. ― Ты слишком строга к людям, ― отозвался Итачи. ― Они, ведь, просто стараются заполнить свои пропасти в душах размером с Бога, тебе ли этого не знать, ― мужчина остановился, убрав руки в карманы своего пальто. Огами с удивлением посмотрела на спутника, тот выглядел миролюбиво: «Нет не ослышалась. Я тоже в курсе твоих книжек». ― Пришли, ― добавил Итачи, кивнув старомодному фонарю над входной дверью, чья тусклая голова легко кивала в унисон редкому стылому ветру. Консультант хотела было выпалить что-то остроумное, что-то о невозможном стечении обстоятельств, при которых негодяй-преступник цитировал свингера-коммуниста, но теперь этот фонарь, это каменное крыльцо в четыре ступени, расходившийся по глотке миндаль граппы, монументальная фигура Учиха требовали иного. Казалось, что в сумрачном полуобороте его головы, она наконец уловила его настоящее лицо. Сумирэ увидела его так ясно, что казалось, острее чем теперь, разглядеть его не удастся, даже за четверть века непрерывного наблюдения.       Огами обошла кругом спутника, втягивая побольше тяжелого воздуха в грудь, где плотно примостилось лиловое предчувствие завершения свидания. ― Может я и строга, ― начала она, ступая на крыльцо, ― а что насчет вас, господин Учиха? Неужели я все ещё наказана? – она встала ровно на две ступени выше, чтобы смотреть прямо в лицо собеседнику. Изнутри груди, словно кулак, громыхнуло сердце и, с оттяжкой, снова пустилось дальше. Консультант робко оглядела близкое лицо мужчины ( лимонный свет проваливался под арки бровей). Пятнышко тени залипло прямо над тонким изгибом его верхней губы, от чего сердце громыхнуло снова. Итачи, в излюбленной манере, улыбнулся, не пуская уголки губ в длинное путешествие по щекам: ― Чувствуешь себя хозяйкой положения, Принцесса? ― Немного, ― пожала плечами Сумирэ. Объятый тьмой зимней ночи, мужчина походил на сытого хищника, самодовольно наблюдающего за игрой мышонка, вертляво шмыгающего промеж лап. Он выжидал прежде, чем его когтистая лапа тяжким грациозным хлопком пришлепнет ещё живой ужин. ― В таком случае, да, ― ответил Учиха. – Наказана. — Вот как? – задумчиво произнесла Огами, сама не веря в собственную дерзость. Смазанный, лучистый редкими фонарями мир алел утопшей в тени ямочкой над губой. – Выходит, я не смогу на прощание сделать так? Девушка аккуратно коснулась губами колючей скулы мужчины. Лицо обожгло чужим ароматом, на мгновение стало темно. ― Нет, ― Учиха больше не улыбался. Он смотрел пристально и серьезно, и, казалось, весь напрягся. ―Жаль, ― поджала губы Сумирэ, сквозь губы вдыхая густой воздух у самой его щеки. ― Тогда, может вы позволите … Живая теплота его губ удивила. Все грезы Огами о мраморе его лица, конечно, были только попыткой неумелого разума устаканить наваждение в живописной метафоре, и все же, до чего горячие. Полыхали и его пальцы, наслаждающиеся овалом ее лица, жаром обдавала ладонь, прижимающая талию. Выкрученные добела чувства чутко улавливали, что он только теперь выдохнул; что внимательные ладони не изучали – алкали, проникали под ворот одежды, нащупывая голую кожу шеи; что весь он подался вперед в порыве, ищущем ласки. Пронзительный поцелуй его звучал совсем светло, пронзал ночной холод и застывшие в нем шепотливые клены, вспышкой заставая мир в его ослепительном мгновении. ― Как коварно с твоей стороны, ― низко, в губы усмехнулся Учиха, не отнимая лица. ― Спасибо, учитель, ― казалось, стоит оторваться от него, и растает тектоническая сила, удерживающая консультанта на ногах. Напоследок, Сумирэ успевает застать его обрамленные в улыбку губы. – Доброй ночи, Итачи-сан. ― Доброй ночи,Принцесса.

***

      Лестничные пролеты на третий этаж Итачи пролетает как Усейн Болт: в три прыжка. Сквозь свист в ушах и топот его усейновских ног он слышит приветственный щелчок замка входной двери. Учиха сорвался с места в подъезд в один момент: перед глазами всё еще стояла Принцесса, обрамленная оконной рамой.       Итачи дал себе залог не провоцировать Принцессу. Никаких его прежних уловок и приёмчиков – весь вечер Итачи был почтеннее английской королевы. Принцесса сама должна вывалится из своего кокона, разорвать его в клочья и вспорхнуть. Не без удовольствия Учиха наблюдал, как консультант по крохе смакует даруемую ей власть, пробует на язык, вдыхает с дымом его сигарет и, наконец, берет в свои руки. «В тебе умирает куколд, Учиха» думал он, взирая на то, как под его взглядом Принцесса наслаждается видом своих ног, обласканных дорогим шелком.       Странный, методичный азарт перерос в медленную агонию, заструился тонкой пеленой табачного дыма, выпущенной через консультантовы сложенные губы. Все чаще наваливалась духота, гладкий галстук то и дело намеревался с треском переломить кадык. Принцесса – чудо как хороша, особенно теперь, с атласом оголенной теплой кожи и вечерним лоском. Именно, Принцесса была скроена из атласа. Сложить бы её трижды, стопкой, прильнуть лицом к нежному ворсу, вдохнуть и убрать до следующей зимы, когда придет время снова искать тепла.       Учиха помнил многое, но лишь немногие секунды его жизни отзывались в памяти ощущением неумолимо уходящего времени. Так стало и теперь, когда он, опершись на перила, разглядывал консультанта, объявившейся в просвете своего окна, ещё в пальто, с распущенным шарфом. Внутри всё текло и роилось. Он зарекся не спать с Принцессой сегодня, пока не разрешится вся эта детективная дичь, но Принцесса нарочно всё смотрела через застывший голубой воздух окна, атласная и вечерняя. Случится ли их «потом» особенно после того, что он задумал или, может, Принцесса и слушать не станет?       Внезапно налетевший страх, точно вышибала, схватил за шиворот и швырнул к подъездной двери, ещё наподдав напоследок для скорости. Преодолевая пролет за пролетом, Итачи уже предчувствовал то глубокое воспоминание счастья, которым станет его теперь. Оно уже заранее будто бы прошло, покрылось дивной пеленой тоски, обыкновенно украшающей грёзы. Сквозь жар он пролетал охровый свет ламп, ловя восхитительное чувство.       «А пошло оно», успевает подумать Учиха, прежде чем ладонь стукается о холодное дерево двери, толкает её, и, в поплывшей в полумраке комнате, хватает принцессины предплечья. Она рвано выдыхает в губы, наталкиваясь спиной на стену, хлопает дверь, с преддверной тумбочки сыплются какие-то предметы. Пригвожденная поцелуем к стенке, Принцесса беспомощно хватается за ткань его одежд, мнет, сползая пальцами по животу, от чего перед глазами начинают прыгать искры. Рука возвращается к её шее, снова находит излучину позвонков, освобожденных от укрывавшего их шарфа. ― Что же делаешь со мной, Принцесса, ― нетерпеливо он дергает с её плеч пальто, с азартом, с которым раскрывают долгожданный рождественский подарок, льнет губами к ключицам, к шее от чего девушка выгибается и лениво чуть слышно стонет.       Итачи готов улыбаться,ведь эта женщина именно такая, какой он её себе представлял сотни раз перед тем, как забыться беспокойным сном, когда насыщенный облик её уже начинал истончаться, чтобы к утру от него оставался лишь бледный набросок: обезоруженная, горячо и загнанно дышит, но сдается как царица, позволяя благодарно целовать тлеющие ирисами плечи.       Принцесса пробралась под пиджак, наткнулась на крепкий жилет, в отместку растерзала галстук, которому теперь Итачи был благодарен: он надел целый арсенал, будто шел играть в покер на раздевание, разве что не хватает панталонов и пояса верности. Галстук был его последней линией обороны, сорванная пломба велела уносить ноги. ― Нельзя, ― хрипит мужчина, с трудом преодолевая многотонное притяжение давно желанной близости. Руки Принцессы разочарованно сползают по груди, не разжимаясь до конца, словно не веря, что всё оборвется вот так. ― Не время. Он находит силы встретить растушеванный взгляд консультанта, видит меркнущее в них желание, схлопывающееся в точку изображением на экране кинескопа. «Ты не куколд Учиха, а еблан», заключает он. ― В чем дело? Что-то .. ― Нет, ― Итачи перехватывает нервно блуждающие по его рубашке консультантовы ладони. Видит бог, домой он пойдет со стучащим по лбу елдаком. ― Сперва дело. После беглого касания зацелованных принцессиных губ, его тело выбрасывает в коридор. Огами не успевает ничего спросить: Учиха ретируется быстро, сломанными дрожью руками на ходу запахивает пальто, оставляя позади разверзнувшийся Аид. * * *       Шисуи вывалился на улицу, шумно вздохнул, тяжело прислонился спиной к фонарному столбу, расстилавшего перед крыльцом круглый ковер желтого цвета. Закурил, что делал лишь в редкие случаи, когда бывало особенно паршиво, для чего всегда держал в потайном кармане куртки ровно одну сигарету и потертую дешевую зажигалку. Дым обволок легкие, вошел в них порывом мерзлого воздуха.       Взгляд скользнул по ленте асфальта, медленно отсчитал каждую черточку дорожной разметки. Верилось с трудом, что завтра он встанет как ни в чем не бывало, уложит волосы, наденет купленное Саске пальто и пойдет семафорить своей улыбкой хорошеньким продавщицам кофе. Шисуи чувствовал, что абсолютно разбит, чувствовал, как наружу вырвалась пропасть, огромная, как это черное токийское небо.       Лейтенант испытующе всматривался в молчаливую бездонную высь, будто в зеркало: звездный купол ширился, обволакивал слабый отблеск улицы. Нашел глазами ковшик Большой Медведицы, от чего сделалось чуть уютнее. Конечно он завтра встанет, конечно уложит волосы и всё это прочее: ради братьев можно вытерпеть всё, даже бестолковое существование. Любовь к Саске и Итачи ― пожалуй, единственное его ценное приобретение за всю жизнь, его собственное, не наносное и облюбованное, заботливо выращенное в условиях бесконечной мертвой зимы. Отречься от них теперь означало бы растоптать этот росток, оставить пустыню его души совершенно голой. Уехать бы - но куда? есть ли место, где не настигнет внутренняя пропасть? Да и чего уж греха таить, жизнь его вполне устраивала. Что-то ты не сильно плакал, трахаясь напропалую и спуская на выпивку половину жалования.       Шисуи горько усмехнулся, затянулся. И правда, всё было не так плохо, грех жаловаться. У него были и внешность, и остроумие, и власть - всё при нём, кроме желания. Желания чего бы то ни было. Идти на смену - окей, допрашивать с пристрастием - без проблем, вечером к Джирайе - не вопрос: все абсолютно легко, потому что безразлично. Зашвырни его жизнь завтра в самый зад, Шисуи встанет, отрехнётся и, присвистывая, пойдет возделывать целину. Без-раз-лич-но.       Лейтенант обвел глазами дом: здоровый, красивый и пафосный. Весь из стекла и стали, чтобы весь честной народ сразу знал: здесь живут не пальцем деланые .В их и ещё паре других квартир горел свет, что казалось диким и слишком домашним для фешенебельного здания. Кое-где висели корзинки мойщиков, что драли за месяц по тридцать кусков. Шисуи ночевал здесь не часто, предпочитая номера у Джирайи, который сдавал их задарма по старой дружбе. Шисуи казался себе лишним среди этой роскоши и двух чистопородных Учих: его-то родство было лишь по матери. Вроде тоже Учиха, но без этих сухих черт лица и вечной таинственности. Шисуи простой как два сена, куда уж ему соваться.       К чему все эти стенания о растрате жизни, если не знаешь, чего от неё хочешь? Он и на месте лейтенанта-то оказался случайно, потому что когда-то так нужно было для общего дела. Если бы было нужно, мыл бы окна, как эти вот, за тридцать кусков. Каждый день новый дом, новый этаж, новые подробности чужой жизни. Осознание осенило его внезапно, от чего Шисуи замер с сигаретой во рту. Он судорожно вспоминал, когда в последний раз видел мойщика, и уже заранее предчувствовал ужасное. Сегодня утром. Помахал в окно усатому дядьке в униформе, прихлебывая кофе в одних трусах. Так почему же корзинка висит всё ещё у их окон? Прошиб холодный пот. - Саске! - прошептал лейтенант, мгновенно протрезвев, и кинулся обратно в дом.