Кровавые шлейфы

      Джин в который раз удостоверился, что руки от крови не отмыть. Она въедается в кожу, пропитывает одежду насквозь. А душа, словно мокрая тряпка, оседает и становится податливей, чувствительней. Перед ним сейчас труп. И лишь Сокджин виноват в этом. Он уже ощущает этот металлический смрад за спиной. Втягивает носом и подавляет рвотный позыв. Тэхён — парень несносный, безбашенный и жутко ранимый — теперь мёртв прямым полётом с восьмого этажа.       — Хён, пойдём, — дрожащим голосом произносит Чимин и тянет Сокджина за рукав. — Нам не на что смотреть, — даже не видя лица Пака, Ким понимает, что парень уже плачет. Тэхён был их общим другом. Был.       Джин поддаётся, для него всё вокруг медленное и тихое, затуманенное, словно через запотевшее стекло. Будто бы невесомость окутывает его, пустота, манящая и сияющая своими белёсыми красками, поглощает до конца, без остатка. Без возможности выбраться и здраво мыслить.       — Хён, — подобно руке, тянущейся в глубину ямы, чтобы помочь выбраться, звонкий голос Чимина, скачущий и жалобный, вырвал Кима из замораживающего его савана, — скажи, что это всё неправда.       Сокджин кинул на заплаканного Пака взгляд, густой и туманный. Он и сам не понимает, как отличить реальность от вымысла. Действительно, Тэхён, он ведь жив, и всё это до последнего слова и кровавого пятна чистейшая выдумка! Нашли дураков!       — Это всё глупости, Чимин, — махнул рукой по воздуху Джин, тряся головой. — Бред. Абсурд. Надувательство. Да сколько хочешь синонимов подбери, никчёмная шутка!       Пак с осторожностью и удивлением посмотрел на собеседника. У того глаза слезились и блестели от воды, веки покраснели, и сам он, похоже, обезумел от горя совсем.       Но Сокджин, сколько бы не вдалбливал себе, что смерть Тэхёна — сказки да и только, не мог избавиться от запаха крови. Отвратительный аромат чужой смерти преследовал и наступал на пятки. Ким опасливо обернулся, слегка освобождая затёкшую руку из крепкого захвата младшего. Да, всё на самом деле, это кошмар наяву: за спиной рой кровавых полупрозрачных полос, шлейфом тянущихся за хозяином.       — Как же так вышло, а, Чимин? — закусывая губу от вновь нахлынувшего потока слёз, спросил Джин.       — Что именно, хён? — отозвался младший.       — Что я убил Тэхёна.       Чимин резко остановился, Сокджин за ним. Пак попятился невольно, выпучил глаза и утёр рукавом слёзы. Только сейчас юноша заметил эту бардовую пелену за другом, неверящим взглядом осматривая спину и широкие плечи, погрязнувшие в пожизненном клейме виновного.       — Ты что говоришь такое? Как оно… Как ты… Что произошло, хён? — Чимин замотал головой, яростно отрицая жестокую действительность. Сокджин не мог так поступить. Он не убийца.       — У меня даже следы кровавые, понимаешь? — Ким поднимает ногу и показывает Паку бардовую лужицу на земле в форме подошвы. Чимин глотает воздух, жадно и рвано, пытается думать и соображать, но у него не выходит.       — Ты был со мной, Джин-хён, ты всё время находился рядом, ты не мог его столкнуть, сделать с ним что-то, чего я бы не заметил, ты не виновен, хватит, пожалуйста! — юноша закричал отчаянно и звонко, разрезая типичные неторопливые звуки дворов криком и держась за голову, будто бы это остановит мир и повернёт время вспять. — Природа, верно, ошиблась… — Чимин вновь начал судорожно вдыхать и выдыхать.       — Я ему наговорил много всякого вчера в Какао. Природа никогда не ошибается, — сухо ответил Джин, шмыгая носом.       Сокджин и сам не предполагал, что всё так может обернуться. Ким Тэхён был неугомонным пацаном с аффективным расстройством и огромным потенциалом деятеля современного искусства. Душа компании, раздражающий и навязчивый иногда, но родной и сговорчивый, такой уютный, словно воспоминания о родительском доме. Легко внушаемый и критичный, чувствительный и чересчур тактильный. Ким Тэхён, в общем.       Они втроём часто собирались у самого Тэхёна, сидели, обсуждали что-то, смеялись и проводили вечера в крепкой дружеской обстановке. И как теперь заходить в его квартиру, ответьте, пожалуйста?..       Ким, несмотря на свою своенравность, зависел от чужого мнения. Придумывал песни, которые потом под аккомпанемент гитары Джина неторопливо растягивал в задушевной колыбельной, писал картины всем, что под руку попадётся, генерировал экзотические блюда вроде яичницы с бананом, шутил глупо и внезапно, сам над своими шутками по полу и катался. Но с такой надеждой смотрел он в глаза двух единственных друзей, смотрел, вглядывался, искал смеющийся огонёк задора и одобрения. И до вчерашнего вечера находил.       Теперь Сокджин смутно помнит вчерашний вечер. Он лишь помнит, что был раздражён, а Тэхён с доставучестью маленького щенка строчил сообщение за сообщением, рассказывая о Париже и Италии, славе, продвижении его песен и фотографий. Ничего необычного в этом не было — мечтать, как говорится, не вредно. Но то ли чёрт дёрнул Джина за язык, то ли сам он дурак последний, но парень высказал всё, что думает об его фантазиях. Что жить надо настоящим, и в долбанном Париже никто его не ждёт, а брынчания на гитаре под детские стихи прославили немногих. После этого Какао замолкло и Сокджин смог спокойно выдохнуть, ощущая ком внутри от неправильности своего поступка. Жестокого и прямолинейного до тошноты.       — Я его убил, Чимин, понимаешь, я, я его…       — Замолчи! Слышать ничего не хочу! — Пак разрыдался пуще прежнего и крепко зажал старшего в тисках объятий. Они пойдут вместе до конца. Чимин его не бросит. Особенно когда за спиной хёна навязчиво развеваются обременяющие кровавые полосы.