Ничего невозможного

Складчатая портьера приглушала звук и закрывала обзор, но Леви щурился, приникнув лицом к узенькой щелочке, и все слышал, а видел: уголок стола, подлокотник кресла и дедушкину руку на нем. Прадедушкину, вернее. Леви пробрался в кабинет вместе с Нэнси, горничной. Она его не заметила, он быстро юркнул к окну, забрался на подоконник, подтянул ноги и молился, чтобы она не полезла вытирать пыль или проверять, полит ли кактус. Горничная поставила поднос с чаем и вышла. Тогда Леви слез с подоконника. Подоконники, как и окна в особняке, были высоченные, ноги не доставали до пола, так что Леви сначала упирался в край, напрягал руки и только потом спрыгивал. Он подбежал, оглядываясь на дверь, к шкафу и потянул книгу за корешок. Оружейная энциклопедия оттянула руки. Леви прижал ее к груди, ламинированная обложка холодно прилипла к рубашке, и поспешил вернуться на подоконник. Сперва положил энциклопедию, потом залез сам. Ему позволяли читать и позволяли входить в кабинет, но только в присутствии дедушки. Прадедушки. Надо только попроситься. Сегодня Леви не решался кого-то о чем-то просить, в доме было не до него. Что-то произошло еще утром. Он понял это, проснувшись и не сумев найти маму на втором этаже. Тогда он пошел разыскивать ее прямо в пижаме и нашел в гостиной, но не успел преодолеть все ступеньки, как его заметили и велели вернуться наверх, умыться и ждать. И покормили с большим опозданием. На втором этаже царила тишина, как и всегда, но внизу то и дело хлопала дверь, к дому подъезжали машины, звучали голоса, знакомые и незнакомые. Леви вышел на лестницу послушать, но его поймала горничная и сказала вернуться к себе, и что мама сейчас занята. Обед ему принесли в комнату, а ужина Леви дожидаться уже не смог. День тянулся бесконечно, и не было надежды, что он закончится. Чем ближе подступал вечер, тем гуще нарастала тревога. Леви, дождавшись, когда горничная уйдет в кухню, скатился по лестнице и, прислушиваясь, дождался ее около двери дедушкиного кабинета, прячась за вазоном с декоративной пальмой, и юркнул внутрь. Все честно. Он просил принести ему энциклопедию, ему отказали, дали вместо этого сборник сказок. Леви угнездился на безопасном расстоянии от кактуса, откинул тяжелую обложку и переворачивал атласные страницы по одной, медленно обводя пальцами каждую модель револьвера. Оружие успокаивало. Шестилетний Леви Аккерман, младший член мафиозного клана Аккерманов, уже давно и хорошо знал, что спокойным быть можно только, когда есть чем себя защитить. Или когда рядом есть кто-то, кто защитит тебя, но на людей особенно полагаться нельзя. Человек — это человек, а оружие — это оружие. Он добрался до седьмой страницы, когда в кабинет вошли двое. Леви замер и постарался потише дышать. Заметят — выгонят снова наверх, еще и отнимут книгу, потому что коллекционное издание и потому что из кабинета дедушкины книги выносить запрещалось. И маме с Нэнси влетит, что не доглядели за ним. Почему-то именно они всегда оказывались виноваты, если Леви делал что-то не так, и в итоге он перестал проказничать не из осознания неправильности поступка, а из жалости и понимания, что все кончится дикой несправедливостью. Хотя в последнее время дедушка стал говорить, что Леви уже почти взрослый и должен нести ответственность за себя сам. Его даже наказали за разбитую чашку на прошлой неделе. Но здесь и сейчас, Леви чувствовал, дело другое. Так что он сидел, боясь шелохнуться, как мышь, заслышавшая сову, и далеко не сразу решился подглядеть в щелку портьеры. — Сядь, — сказал дедушка. Шаги обогнули стол, Леви слышал, как подошвы дедушкиных туфель прошуршали по толстому ковру, кресло мягко отозвалось на тяжесть тела. — Я постою, — ответил Кенни. И действительно стоял, ни шагу в сторону. Что-то двинулось по столешнице, потом звякнуло, и Леви понял, что дедушка взял в руки чашку. Ни один разговор в доме Аккерманов не происходил без сопровождения терпкого чайного аромата. — Я сказал тебе: сядь, — повторил дедушка, и голос точно придавил Леви к подоконнику. — Разговор серьезный, и я не желаю, чтобы ты торчал надо мной, как пожарная каланча. Кенни с невнятным ворчанием шагнул и опустился в кресло. Потом с теми же ругательствами под нос выбрался и тоже взял чашку. Кресла в дедушкином кабинете ему никогда не нравились. Удобные и идеальные буквально для каждого, они не подходили ему по росту. Колени торчали над подлокотниками, как нервно растопыренные птичьи крылья. Ноги затекали, Кенни вытягивал их, и выходило, что он чуть ли не полулежит, дедушка ему за это выговаривал, и приходилось возвращаться в положение курицы на насесте. Словом, если можно было стоять, он стоял, но в этот раз оказалось нельзя. — Все кончено, Кенни, — сказал дедушка. Леви и через много лет не забыл, каким чувством эти слова отозвались в нем, шестилетнем, прячущемся на подоконнике за портьерой. Как он понял тогда все и сразу, будто предвидел свою судьбу на годы вперед, тогда как Кенни то ли не понял ничего, то ли, что вернее, не захотел понять. Они долго и яростно спорили, что все еще наладится, что семья Аккерман не утратила влияния, все еще возможно восстановить, влиться обратно и обрести былое могущество. — Какие конкуренты? — смеялся Кенни. — Какие к чертовой бабушке конкуренты, дед? Мы в этом бизнесе, как траханые Кольты — поколениями. Ротшильды от мира мафии, дери его во все дыры. Дед, ты хренов максималист. Дедушка послушал, долил себе чаю и рассказал, что за последние два дня погибли девять членов семьи. Этого Кенни, очевидно, не знал, потому что заткнулся и сидел, держа на руках блюдце с чашкой. Леви изогнул шею, чтобы найти взглядом его изломанную фигуру, а дедушка продолжал: — Дело не в том, как давно мы в этом бизнесе, а в том, что у нас появились реальные враги. И в том, что это не бизнес, Кенни, а сраная, как ты говоришь, мафия, и они не станут обращаться в антимонопольный комитет. И чем дальше, тем меньше мы можем им противопоставить. Только что доложили, что команда Джонса переметнулась от нас к Йегеру. — Ублюдки! — взъярился Кенни и так отставил чашку, будто швырнул. Дедушка сказал быть с посудой поаккуратнее, это настоящий фарфор. Кенни скривился: — А то не насрать?! Или ты этот сервиз собрался упереть в могилу? Чего тянуть кота за яйца, собирай всех. Это война! — Это война, — согласился дедушка, — но союзники, как водится, бежали, поджав хвосты, и нам пора капитулировать, Кенни. — Кто?! — взревел Кенни. — Кто еще съебнул? Всех найду! Всех сук до единого! — Нет. Я ценю твое рвение и преданность семье, Кенни, но у меня есть для тебя другое задание. Кенни прекратил хмыкать и скалиться и стал сама серьезность. Леви редко видел его таким. — Давай, дед, выкладывай план. Размажем этих сук горбатых по стенке. Дедушка отставил чашку, сложил руки на столе — в поле зрения Леви остался пустой подлокотник, но он знал: дедушка всегда складывает руки на столе — и изрек: — Ты возьмешь свою сестру, ее мальчика и уедешь отсюда так далеко, как сможешь. — Чего? Дед, ты… — Заткнись, Кенни, и послушай меня хоть раз в жизни, засранец ты эдакий! Ни оружие, ни то, что ты кличешь бизнесом — не ценность, и я просто дурею с того, что ты в свои годы все еще этого не осознал. — Ну давай, дед, расскажи мне о ценностях, пока нас не перестреляли прям здесь, в собственном доме, пока мы ждем хер пойми чего вместо того, чтоб действовать. — И расскажу, Кенни, расскажу, а ты уж запомни, насколько у тебя мозгов хватит. Жизнь твоя — вот ценность. Не купишь, не обменяешь. И если ты так печешься о семье, докажи это единственным оставшимся способом, увези Кушель и Леви, спрячь и заботься о них. Они не пожалели даже Чарли, Кенни, ему было двенадцать лет. Кенни дышал с присвистом, словно бы пар валил у него из ноздрей, дедушку наоборот было почти не слышно. — Что я сделал? — спросил Кенни уже спокойнее. — Где просрался? Почему именно меня отсылаешь? Кушель с пиздюком, ай, да чтоб его, с пацаном, справится и сама. Что ты меня к ним пристегиваешь? Я пригожусь тебе здесь! — Ты неправильно понимаешь, Кенни, — спокойно пояснил дедушка. — Я не отсылаю тебя, я отсылаю всех, кого еще могу отослать. Времени у нас мало, Кушель уже знает. Выйдете через кухню, аллеей, позади ограды вас будет ждать человек, ты не знаешь его, и тем лучше. Он вывезет вас из города, там будет ждать машина с полным баком. Дальше твоя работа. — Дед… — Мы договорили, Кенни. Если ты не хочешь сказать напоследок, как сильно любишь меня и рассыпаться в обещаниях, что защитишь племянника и сестру, то вот. Раздался сухой шлепок, что-то упало на столешницу. — Документы и наличные, — объявил дедушка. Кенни молчал, дедушка помолчал тоже, потом сказал: — Подойди ко мне. Леви ничего не увидел, как ни поворачивал голову, но зашуршало тканью о ткань, затем последовал короткий вздох, сопение и дедушкино: — Ты справишься. Только когда Кенни вышел из кабинета, Леви вспомнил, что вообще-то понятия не имеет, как улизнуть самому. Они уезжают? Сейчас? Его наверняка ищет мама. Сейчас перетряхнут весь дом, и не лучше ли выбраться самостоятельно. И показать, что подслушивал? Леви так долго сидел без движения, что перестал чувствовать передавленные гранью подоконника ноги. Фоном, как он только теперь заметил, давно стояла не тишина, а противно накрапывающий дождь. Все стекло с наружной стороны оросило мелкими каплями, как прозрачными бусинами. Дождь понемногу усиливался, забарабанило по карнизу. — Леви, — позвал дедушка. Леви вздрогнул и зажал рот обеими ладонями. Он был шумным? Чем-то выдал себя? — Леви, подойди. Он неловко слез с подоконника, зачем-то стащил и энциклопедию, и прикрываясь ей, будто щитом, вышел из-за портьеры. Дедушка поманил его к креслу, был он без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, а черные в серую полоску подтяжки как бы рассекали его неширокую грудь вдоль. Леви хотел сказать, что просто читал, но слова разбежались, и ни одно не получилось поймать за хвост. Он подошел, как и было велено, послушно дедушкиному жесту положил энциклопедию на стол, приблизился вплотную к креслу. Жилистая дедушкина рука легла на его затылок. — Я кое-что скажу тебе, Леви, а ты запомни. И он сказал, а Леви забыл наглухо.