Ничего невозможного

Будильник еще не прозвенел, Леви глянул — осталось двенадцать минут. Ч-черт, мог бы и доспать. Этот сон никогда не переходил в следующий, просто обрывался и все, вышвыривал в реальность, как море выкатывает на песок консервную банку. И состояние было такое же — как у помотавшейся по волнам жестянки. За стенкой храпел Кенни. Леви поднялся на локте и заколотил кулаком под рамой выцветшего натюрморта — без толку. Кенни спит до будильника и плевать на все хотел, особенно на сны, которые ему, скорее всего, и не снятся. Леви даже завидовал. Почти как тому, что это не он спит на двадцать минут больше, чтобы не толкаться задницами в крохотной ванной. Кенни сказал: «встаю в семь», остальное колышет его так же слабо, как бриз колышет вековой дуб. И спорь, хоть заспорься. Только мама еще могла как-то с ним совладать. Как давно это было, вспомнил Леви, встряхивая одеяло и наблюдая сквозь зевок, как оно опускается на простыню. Кажется, мама всегда рядом, и в то же время, ее нет вот уже четыре года. Пяти лет скитаний и низкооплачиваемого труда хватило, чтоб доконать ее и без того не фантастическое здоровье. Врач диагностировал запущенную пневмонию и спросил, как все врачи: «что же раньше не обращались?». Кенни на ее могиле даже не плакал, курил, пряча глаза и огонек сигареты в тени шляпы, и глядел в сторону, пока Леви шептал надгробию, что обязательно приедет навестить. Они уехали почти сразу и с тех пор успели сменить еще три места. Леви плюнул считать школы, классы и даже не пытался знакомиться с одноклассниками. В чем смысл? Никогда не знаешь, в какую минуту Кенни моча ударит в голову, и они снова сорвутся из одной дыры в другую, точно такую же, но подальше. И от предыдущей дыры, и от столицы. Леви не задавал вопросов. То есть, наверное, задавал в самый первый раз, и не Кенни, а маме, но ответов не помнил. Надо кочевать, значит, надо. Кенни расщедривался на единственное объяснение: чтоб жить. Леви это вполне устраивало. Он досчитал до ста, приседая у раковины с зубной щеткой во рту. Сплюнул пену, прополоскал рот, бегло оглядел себя в щербатом по краю зеркале. С зеркалом ничего нельзя было сделать, скотч, который он попытался прилепить, чтобы убогость не бросалась в глаза, отклеивался от пара, так что Леви просто перестал обращать внимание. Можно поддерживать чистоту и делать так, чтобы не противно было коснуться раковины, ванны, кухонной плиты, но убожества и ветхости не замажешь. За не убогое и не ветхое надо доплачивать, а это Кенни вертел на известном органе. — Чисто и не воняет, — аргументировал он. — Че те еще надо? Леви морщился и не уточнял, что чисто исключительно его стараниями, иначе заводилась пластинка: а как ты думал, я ишачу день и ночь, чтоб мы с голоду не подохли. Леви огрызался, что раз так, он бросит школу и тоже пойдет работать полный день, лазейки в законе, запрещающие это несовершеннолетним, всегда можно найти, уж Кенни ли не знать. Кенни шлепал себя ладонью по лбу, потом пытался отвесить подзатыльник племяннику, якобы не дотягивался и орал, что его дело получить хотя бы среднее образование, и что не было еще такого члена семьи, который не окончил хотя бы школу. Он точно не мог не замечать логических нестыковок в своих ворчаниях и требованиях, так что Леви в итоге просто стал списывать это на дядин говеный характер. Хоть обмажься взаимными претензиями, куда они друг от друга денутся? Пока на сковородке шипел бекон, Леви прошерстил холодильник, убедился, что ему не показалось, и Кенни действительно доел остатки индейки ночью. Ну что же, пусть только попробует вякнуть, что на завтрак бутерброды с одним сыром. Это не он тут, кстати говоря, растущий организм, требующий мяса и белка. Кенни вышел из комнаты, когда Леви раскладывал яичницу по тарелкам. Встал, загородив весь дверной проем, и зевнул во весь рот, не прикрывшись. С наслаждением почесал яйца и сообщил: — Я индейку ночью доел, так жрать хотелось. — Еще бы, после пива. — Цыц. Леви показал фак закрывшейся двери ванной. Кенни курил, как паровоз, но пил нечасто и как-то с умением, что ли. По-настоящему пьяным Леви видел его всего пару раз. Один из них пришелся на первый же вечер на новом месте, куда они переехали после маминой смерти. С тех пор это случилось еще однажды, причины Леви не знал, да и не сказать, чтобы хотел знать. Позавтракали вместе, и, как обычно, молча. Леви собрал посуду, повязал фартук поверх школьных брюк и домашней майки, и уже повернувшись к мойке, услышал: — Явишься сегодня? — Сегодня среда, — ровно отозвался Леви. По средам он всегда работал в кафе. И по пятницам, и по воскресеньям. Кенни из всех дней помнил только воскресенье, и из недели в неделю путал остальные дни. — Раз огрызаешься, значит, явишься, — вывел Кенни и прихлебнул кофе. — Что в школе, нормальных корешей не завел? — Кенни, — Леви грохнул пенные вилки в раковину и гневно глянул через плечо, — кончай включать дядюшку. Опаздываешь уже. — А. Вертел я их. — Хозяин квартиры нас повертит, если не заплатим аренду вовремя. Чтобы не ляпнуть еще чего, Леви вернулся к посуде, а через секунду ему на макушку легла широченная ладонь. Словно бы Кенни не сидел вот только что, развалившись на табуретке с кофе в одной руке и зубочисткой в другой, демонстрируя спрятанный под штанами орган, на котором он так любил вертеть буквально все на свете. Бесшумный как тень. Леви улыбнулся, опустив голову, чтобы Кенни не мог увидеть это. Кенни мягко похлопал его по волосам. В раковине прибавилось на одну чашку. Леви повидал занудных учителей, но миссис Браун дала бы фору им всем. Свой предмет, историю, она, по ее же словам, любила больше всего на свете. Леви представить не мог, как можно настолько заунывно рассказывать о том, что так непередаваемо любишь. Это какая-то нездоровая любовь, круто замешанная на насилии. Причем кто кого насиловал: история — миссис Браун, миссис Браун — историю (потому что некоторые ее высказывания прилично так не сходились с учебником, как пояснял Эрвин), или миссис Браун и история совместно — учеников, было не до конца понятно. Леви просто пытался не уснуть. До четвертого урока он дотянул в принципе бодрячком, но заранее знал, что история его подкосит, и так и вышло. Пора стырить у Кенни флягу и носить с собой крепкий чай без сахара в те дни, когда предмет миссис Браун стоит в расписании. «Я сильнее этого, — решил Леви. — Тебе меня точно не одолеть. Я…». Он спрятал зевок за обложкой тетради, согнулся, уперся подбородком в корешок учебника и медленно, приглядываясь периферийным зрением, не палится ли, скосил глаза на соседнюю парту. Эрвин, конечно же, внимательно слушал. Так внимательно, что Леви перехотелось зевать. Почему одни так заунывно вещают, что рискуешь рот себе разодрать, а другие так интересно слушают, что внимал бы и внимал, еще и сдавал бы по этому предмету экзамены. Леви бы сдал на отлично. Ответил бы на все-все вопросы. «Какой рукой Эрвин Смит поглаживает подбородок, записывая тезис в тетрадь?» — «Левой». «Над какой бровью трет Эрвин Смит, когда ищет потерянный абзац в учебнике?» — «Над правой» «Как реагирует Эрвин Смит на очередное абсурдное высказывание миссис Браун?» — «Сводит брови на переносице». Самое забавное, только Эрвин, пожалуй, единственный из всего класса, мог различить, какое высказывание абсурдно, а какое нет. Учебник он проштудировал от и до еще до начала учебного года, а теперь, к его концу — Леви готов был ставить свою трехдневную норму чая — хотя бы бегло ознакомился с половиной рекомендованного в списке литературы. Впрочем, Эрвин редко делал что-то поверхностно. Он, очевидно, тоже скучал, но скучал деятельно. Леви подвинулся, проехав подбородком по корешку, заранее понимая, что с такого расстояния никак не сумеет заглянуть в тетрадку, но если поменять угол зрения и вытянуть шею… Эрвин поднял глаза, Леви отвел свои быстрее, чем следовало, тут же ругнулся про себя и вернул взгляд. Эрвин все еще смотрел на него, осторожно улыбаясь уголком губ. Пока Леви думал, улыбаться ли в ответ, как дурачок, раздалось возмущенное: — Леви Андерсон, я рассказываю что-то смешное? Они расцепились взглядами, каждый вперился в свой учебник. Ну вот и плюс, подумалось Леви. Зевать все еще не хотелось, шум крови в горящих ушах заглушал монотонный голос учительницы. Когда он вошел в столовую, не пытая особых надежд, что успеет чем-нибудь поживиться, Эрвин ждал за угловым, около стенки, столиком с двумя подносами. — Место не очень, — пояснил Эрвин, — зато на него никто не претендовал. Леви сел, подвинув стул ногой, разодрал упаковку сэндвича с курицей и уже с полным ртом выговорил: — Спасибо! Еда только отправилась в путешествие по пищеводу, но вкусовые рецепторы уже послали сигнал в мозг, и жизнь улучшалась прямо на глазах: он не умрет от голода, выживет. Эрвин подобрал листик салата, положил поверх хлеба и поинтересовался: — Все в порядке? — Ага, школу, может, закончу, но быть мне говночистом, не больше. — Неужели миссис Браун действительно употребила слово «говночист»? — Нет, — признался Леви, — не употребила, она слов-то таких не знает. Она использовала словосочетание «низкооплачиваемый труд», к которому Леви всенепременно придет, если будет и дальше так несерьезно относиться к учебе. Миссис Браун задержала его после урока и трижды ткнула в лицо запись с итоговой оценкой. «Минимальный проходной балл, Леви, а тебе на уроке смешно. Я не понимаю, о чем ты думаешь». «О том, — мысленно отвечал Леви, — что не успею пожрать, но тебя-то это вообще не гребет». Отчаявшись добиться от него внятного ответа и выразив с недоверчивым вздохом пожелание, что в следующем, финальном году, он будет стараться лучше, миссис Браун его отпустила. Да еще ввернула напоследок ванильную историю про какого-то дятла, который, якобы, тоже пинал мужские причиндалы все годы школы, а под конец взялся за ум и даже поступил в приличный колледж. Теперь врач. Ага, разумеется. Леви знал, что по его лицу она ничего не прочитает, но не знал, к лучшему это или нет. Не хотелось бы, чтоб она думала, будто ее истории отлично липнут на уши ученикам. С другой стороны, что ему, жалко, что ли? Эрвин смотрел с понимающей улыбкой. С вроде-как-понимающей, потому что его-то учителя никогда не задерживали после урока. С ним, Леви понял это, понаблюдав, они вообще предпочитали дела не иметь. Учителя не любят тупых и ленивых учеников — слишком умных они не любят еще больше. Леви хмыкнул с набитым ртом. Ничего, прорвемся. На минималку он наскреб, остался еще год, а там… Ну, что-нибудь будет. Если уж такой как Кенни выживает и даже имеет доходы на бесконечные сигареты, то и Леви справится. Он не видел свое будущее никак. Не мечтал о нем перед сном, как наверняка мечтал Эрвин. Эрвину вот хорошо, Эрвин знает, чего хочет и зачем учится, а не просто забрасывает в себя главы учебника, чтобы не провалить тест. У Эрвина есть мечта. Когда Кенни узнал, с кем Леви приятельствует, — Леви избегал говорить о дружбе, чтоб того вообще удар не хватил, — первым делом сообщил, что тереться с легавыми — страшный зашквар. — Он не легавый, — огрызнулся Леви, — мы вместе учимся. — Ну так будет, пример у него под носом. Не те выбираешь знакомства, пацан, ох не те. Отец Эрвина Смита иногда забирал его из школы. Не как маленького, а просто ждал у ворот, около машины, а солнце отсвечивало от его фуражки и от начищенных до зеркального блеска ботинок. И Леви, ни разу в жизни не совершивший ничего противозаконного, весь зажимался пониже спины, быстро здоровался, быстро прощался и выдыхал, только завернув за угол. — У вас династия, — как-то спросил он Эрвина, — или как? — Да, — подтвердил Эрвин, — династия. Дед был офицером, он уже умер, отец офицер, и я буду офицером полиции. Они сидели в парке, под развесистым кленом, и солнце просачивалось сквозь пятипалые листья, ложилось на лица пятнами. Бутылка газировки нагрелась в руке и почти грозилась вскипеть. — С твоим-то умищем, — сказал тогда Леви, — ты кем угодно стал бы. Ты-то поступишь куда захочешь. Был бы инженером каким-нибудь или физиком. Или, я не знаю, политиком, во! Господин президент и все такое, мигом решил бы все вопросы. Эрвин как будто задумался, но скорее просто пригрелся на солнце и потому ответил не сразу. — Это интересная мысль, Леви, насчет политики, но это долгий путь, и полицейская академия этому пути никак не противоречит. Об академии Эрвин был большой любитель поговорить. И совершенно не в разрезе: буду крутым полисменом в форме и с пистолетом, как думал Леви вначале. И даже не: защищу всех обиженных и угнетенных. О нет, только ради причины уже стоило познакомиться с Эрвином Смитом и заслужить право на его — пусть частичную, Леви себе не льстил — откровенность. — Понимаешь, преступники — это не какие-то отдельные люди, не зло во плоти. — Оч-чень интересно, — фыркнул Леви, услышав это впервые, — и что тогда с ними делать? Бросать, как есть? — Ни в коем случае! Необходимо вести борьбу, но помнить, что это борьба не с внешним врагом. Как думаешь, Леви, зачем человечество выдумало законы? — Ну, чтобы порядок был, ясен пень. — А зачем такие подробные? Разве не достаточно классического «не убей», «не укради»? — Ну так… это… Потому что… Кенни говорил «говно щель найдет и просочится», Леви лихорадочно пытался это переформулировать, но Эрвину не хватило терпения дожидаться, а может, решил, что уже не дождется ответа. — Потому что преступник всегда найдет, как обойти закон. Даже сейчас. Все адвокатское искусство состоит в поиске лазейки в законах. Их латают, перекрывают правками, а другие ходы открываются — и их используют снова. — Ну и смысл тогда? Усложнить им жизнь? Преступникам. Эрвин рассмеялся и выдал стройную теорию о том, что преступность — суть природная характеристика человечества. Что она эволюционирует и развивается, как, например, прогресс, а преступления так же проходят свой эволюционный путь от простейшего «украл козу у соседа» до «виртуально ограбил банк». Законы только сдерживают преступность на допустимом для общества уровне, это механизм социального выживания, но правда в том, что никто не может просто взять и отделить хороших людей от плохих, преступников от законопослушных граждан. Почему? Это очень просто, честное слово. Просто все люди в душе преступники. И основная борьба должна идти именно за самосознание, за то, чтобы каждый контролировал себя изнутри, потому что внешний контроль — это ситуативное. Подросток разобьет витрину, если будет знать, что камера наблюдения выведена из строя, но никогда не сделает этого, если внутреннее осознание неправильности поступка возьмет верх в каждый момент времени, когда можно совершить любой тяжести преступление. — Тебе с такой философией дорога прямиком в какие-нибудь психологи. Копы-то здесь причем? — Чем меньше у человека примеров безнаказанности деяний и чем больше примеров понесенного наказания, тем медленнее эволюционирует преступность, Леви. Сейчас наша задача, затормозить прогресс преступности, сделать так, чтобы она не успевала шагать в ногу со временем, и тогда нам удастся оторваться, а содержать внутреннего преступника станет просто невыгодно и слишком трудозатратно в сравнении с выбором быть законопослушным. Мы уже не те, мы меняемся, и хотя это наша природа, я думаю, со временем, может быть, не прямо сейчас, но однажды точно, внутреннего преступника удастся изжить. — Блин, слушаю, никак не въеду в одно: кто это — мы? Мы с тобой, что ли? — Человечество. В этом он весь и был: говорил на обширные темы, мечтал о недостижимом, строил планы, как это недостижимое достичь. Леви нравилось. Эрвин говорил с жаром, азартно, постукивая кулаком по коленке и иногда двигая им Леви в плечо. От места тычка разбегалось по телу тепло, тянуло заулыбаться. Леви сдерживался, чтобы Эрвин не решил, будто он смеется над ним. Нет, Леви не разделял всю эту философию о внутренних преступниках и о том, что темные стороны человека можно вдруг поменять (или подменить другими, безвредными), но он был, во-первых, невысокого мнения о своей способности философствовать, а во-вторых, ему просто нравилось, с какой уверенностью Эрвин обо всем этом говорит. Конечно, было не только это. Эрвин, к примеру, не заставлял разделять свои убеждения, как это любили делать те, с кем Леви пару раз пытался завязывать дружбу в предыдущих школах. Хочешь — верь мне и слушай меня, не хочешь… Леви хотел. Своих убеждений и взглядов на конкретную тему у него не было, так почему бы не разделить Эрвиновы? Кто знает, что заставило прадеда, главу некогда могущественной мафиозной семьи, заниматься нелегальной продажей оружия. Деньги? Власть? В самом конце он просто хотел защитить семью, и ни мама, ни Кенни ни разу не сказали о нем дурного слова и не обвинили в своем незавидном положении. Сам Леви почти не помнил ни старый особняк в столице, ни других членов семьи. Для него жизнь всегда была такой: в разъездах, небогато, но без голода, в вынужденном вранье, хотя Леви почти не о чем было врать. В самом начале знакомства он сообщил, что живет с дядей. Родителей нет. Да, вот так. Эрвин не задавал вопросов, и это было одной из главных причин, почему Леви с ним нравилось — он не лез под кожу, ничего не выпытывал. Словно Леви существовал для него сам по себе, вне всего остального мира, где у каждого что-то должно быть за плечами. Что-то, о чем Леви приходилось молчать, потому что сын офицера полиции, каких бы теорий он ни выдвигал, не должен и не будет дружить с членом пусть мигом обнищавшего и по швам треснувшего, но все же мафиозного клана. А еще потому, что на Эрвина, кажется, можно было положиться. Впервые в жизни почувствовалось, что человек может быть надежней оружия. Правдиво ли это чувство, Леви старался не задумываться. В конце концов, на кого он думает полагаться? На человека, который собирается искоренять преступность прям у каждого изнутри? Пф, да он же чокнутый, этот Эрвин Смит. И классный. Под стаканом осталась десятка, Леви сунул ее в карман. Переставил стакан на поднос и протер столик. Это просто загадка загадок, как ему, с его хмурой рожей, регулярно оставляют на чай. В основном тетки. Может, жалеют? Из бока натертой до блеска солонки на Леви поглядел некто, кому он не дал бы за просто так и мелкой монеты. Ну, хорошо, что не все люди такие, как он. Заработок официанта — это в основном чаевые и есть. Кенни на его доходы не зарился, но Леви все равно пытался подкупать что-нибудь домой из еды и полностью на свои средства приобретал всякие моющие и чистящие. Кенни считал, что порошка и геля для посуды более чем достаточно для наведения чистоты. В смысле гелем не вымоешь унитаз? Херасе молодежь пошла балованная! На другом конце зала, в закругленном углу с таким же закругленным диванчиком, с блокнотом в руках и вниманием к пожеланию клиентов во взгляде принимал заказ Эрвин. Вот кому Леви непременно оставлял бы на чай. Не за то даже, что это Эрвин, а просто когда работа сделана хорошо, то она сделана хорошо, за это не жалко накинуть. Эрвин знал состав и технологию приготовления всех позиций меню, мог сходу, не заглядывая в шпаргалку, приклеенную к последней странице того же официантского блокнота, рассказать о составе соуса к рыбе и соуса к мясу. Безошибочно перечислял ингредиенты всех коктейлей из барной карты, а также дозировку каждой составной части, не говоря уже о способе смешивания, тогда как Леви каждый раз бегал уточнять у Кенни, потому что вылетало из головы. Кенни матерился в треть голоса на чем свет стоит и отказывался признавать их кровное родство. С тряпкой в одной руке и подносом в другой Леви дошагал до столика с грязной посудой. Увидел, потому что так и не отлепил глаз, как Эрвин скрылся за дверью кухни, дернулся, вспомнив о своих столиках, и кинулся к бару. — Если тебе это выльют на голову, я вступаться не стану. На боковой стойке, там, куда бармены составляли готовые заказы, Леви дожидались два капучино с грустно осевшей пенкой. Леви схватил их на поднос и поспешил отнести к окну, пока в молочной прослойке не проявились кофейные проплешины. К счастью, парочка за столиком была больше увлечена друг другом, чем заказом, ни на чашки, ни на Леви никто даже не взглянул, так что он поспешил убраться обратно к стойке, попутно оглядывая другие свои два стола. Никто его не звал и ничего от него не хотел. И слава богу, он работает не за проценты. — Мог бы и напомнить, — бросил Леви, опершись о высокий стул. — У меня своя работа, — в тон ему отозвался Кенни, — у тебя своя. Ты тут особенный? Леви промолчал, отвернувшись. Ну его. Кенни был сегодня не в духе, еще больше, чем обычно, хотя эта, вторая, работа, нравилась ему куда больше, чем первая — в магазине. Хозяйственный магазин, в котором Кенни трудился первую половину дня, его натурально бесил. Продавать садовые шланги, шпагат и гамаки само по себе еще не так страшно, но покупатели!.. Леви удивлялся, как это Кенни еще никому не нахлобучил лейку на голову и не вылетел с рабочего места с треском. Работа в баре, хотя и тоже с людьми и тоже не сахар, воспринималась им как-то легче. Возможно, к вечеру Кенни смирялся с тщетностью бытия, а может, нравилось, что в баре ему позволяли работать в шляпе. Кафе не было стилизованным, но ковбойская шляпа бармена была чем-то вроде изюминки в довольно безвкусном кексе — только благодаря ей эту бездарную выпечку и запомнишь. Кенни же и пристроил в кафе племянника, а Леви, в свою очередь, в начале весны привел сюда Эрвина. Оба, в теории, зарабатывали на карманные расходы. Ничего странного, так в общем-то принято, и вечерний труд официанта не может повредить даже сыну офицера полиции. Работал этот самый сын по средам и пятницам, всякий раз в одной смене с Леви. Когда работающая по другим дням девчонка из соседней школы, то ли Хитч, то ли Хлоя, подошла к Леви пару недель назад и, хлопая ресницами, предложила ему поменяться сменами: «ты мне свои дни, а я тебе субботу и вторник, по субботам отличная выручка, приходят смотреть футбол, оставляют прилично», он сначала не понял, что ей надо. Когда понял — послал. Меняться сменами с Эрвином она, что логично, не пошла. Эрвину, что тоже логично, Леви об этом не стал рассказывать. Да, черт побери, ему нравилось быть с ним здесь. Не в школе и не дорогой домой, не редкими походами в кино на ужастик, от которого оба скорее зевали, чем вздрагивали. Здесь они занимались одним делом, были друг у друга на подхвате, хотя у Эрвина никогда ничего не валилось из рук, чтобы подхватывать, и все-таки, здесь они были не просто школьные приятели. А это значило… В общем, что-то это да значило, во всяком случае для самого Леви. Два дня в неделю. Никакая Хлоя у него их не оторвет. По воскресеньям Эрвин работать не мог. Воскресенья — семейный день, а семья у Смитов что надо, как с картинки эпохи шестидесятых. Глава семейства, переодевающийся по случаю выходного в рубашку и твидовый жилет, мать в платьице с пояском, старший сын-подросток, надежда и гордость фамилии, и младший — в штанах на подтяжках, десятилетний оболтус, то и дело расстегивающий верхнюю пуговицу тщательно отглаженного воротничка. В таком составе и виде Смиты благословенными воскресеньями чесали в церковь, а потом на обед к какой-нибудь не менее благопристойной родне. Эрвин от скуки вешался, потом пересказывал Леви в понедельник, что не просто так отец через два раза на третий вдруг страшно требуется в участке. — Если бы я мог что-нибудь выдумать, я бы тоже сваливал оттуда с большим удовольствием, — заверял он, но работа в кафе уважительной причиной быть, разумеется, не могла. О воскресных походах в церковь каким-то образом прознал Кенни, и с тех пор звал Эрвина не легавым, а святошей, и не упускал случая поинтересоваться, не заимел ли Леви нормальных корешей. Хотя на работе он к Эрвину никогда не придирался и не пытался пакостничать, как от него можно было бы ожидать. В другие дни, без Леви, Эрвин не приходил. Занятий ему хватало: тир в понедельник, рукопашный бой в четверг, в остальные дни — учеба. Сам Леви работал бы запросто и каждый день после школы, но хозяин кафе бдел. Труд несовершеннолетних и все такое прочее, строго ограниченное число часов в неделю, Леви вырабатывал их подчистую. Еще три дня работал курьером в одной конторке. Если случалось подстричь кому-то газон или вымыть окна, или собаку выгулять — Леви не чурался. Единственное, точно отказался бы сидеть с детьми, но не то чтобы кто-то стремился оставить с ним своих бесценных наследников. Мусорный мешок тяжело перевалился через край бака. Стукнула крышка. Леви развернулся на пятках и снял перчатки. — Все. Кончил, закурил. Эрвин улыбнулся и поглядел на него поверх газеты, утреннюю газету кто-то из клиентов, поужинав, оставил на столике. Он стоял на крыльце, выходившем во внутренний дворик кафе, с парковкой для персонала и мусорными баками. На крыльце горел фонарь. — Навел достаточной степени чистоту? Леви фыркнул и затолкал перчатки в карман. Он не скрывал ни от себя, ни от Эрвина, что его страсть к чистоте — правильной чистоте, а не так, помахать тряпкой и сделать вид, что нормально — проявляется и в работе, не только дома. Вот чего Эрвин не знал, так это что Леви, после того, как он выйдет во внутренний двор подышать и вынести первый мешок, обходит и его столики. Эрвин старается, спору нет, но нельзя же не протирать под спецовниками! Ближе к ночи семейное кафе плавно перетекало в бар «до последнего клиента». В дальней части зала гасили свет, оставшиеся под лампами столики обслуживал старший официант, а школьникам пора было по домам. — Что пишут? — Леви кивнул на газету. Эрвин, уже сложивший страницы — разумеется, не по сгибам, а как попало, но Леви сцепил руки, чтобы не отобрать и не переделать, — развернул газету заново. Поманил Леви к себе: — Гляди, какие интересные новости. На фото репортер столичной газеты запечатлел двух копов со зверскими рожами и какого-то старого хрена с бородкой и в очках, хрен презрительно глядел в камеру, а заодно на читателей. — Оч-чень интересно, — скривился Леви. — Это кто? Эрвин пошуршал газетой и коротко вздохнул: — Это Гриша Йегер. Имя кольнуло Леви где-то внутри, смутно. Нет, вроде ничего знакомого, бородатую эту рожу он точно ни разу не видел, а имя… Ну мало ли в мире однофамильцев, может, встречал где, столько переездов, столько имен, которые в одно ухо влетели, в другое вылетели. — И чего? И кто это? — Ты вообще газет не читаешь? Ты говорил, иногда развозишь с почты. — И что из этого? — насупился Леви. — Платят за развоз, а не за чтение. Эрвин кивком согласился и пояснил: — Гриша Йегер — глава мафиозного синдиката. В начале недели арестовали и его старшего сына. Отец говорит, что об это дело адвокаты обломят зубы. — В смысле? — В смысле, никто не выкрутится, всех отправят в тюрьму, но… — Что «но»? — Похоже, это новые разборки внутри мафиозных групп. Йегеров кто-то подставил, чтобы занять их место. — Снова отец говорит? — Да, — подтвердил Эрвин без тени смущения. Леви промолчал, забрал из рук Эрвина газету, сложил, скрутил трубочкой и стоял, похлопывая себя по бедру. Уже окончательно стемнело, в футболке стало прохладно, но возвращаться в кафе за рубашкой не хотелось. Вернешься — придется уже идти домой, а дома что, даже Кенни сегодня нет. Вон, работает. Лучше уж стоять с Эрвином и выслушивать о предельном вреде и порочности мафии. — Это монополия от мира преступности, — сказал Эрвин. — Как полиция — монополия государственной власти на применение силы. Эрвин задрал брови, они почти спрятались под растрепанной ветерком челкой. — Организованная преступность особенно опасна, Леви. Это не шутки. Это спрут, протягивающий свои щупальца во все стороны сразу. Недостаточно отрубить одно, уничтожать необходимо мозговой центр, а не отрубать сферы деятельности, они тут же отыскивают новые. — Они? — Это целые семьи, Леви. Патриарх, его дети, потом внуки. Это, если хочешь, наследуемая власть. Государство отказалось от этого в пользу демократии и сменяемой власти, но мафия не заботится ни о чем и ни о ком, кроме себя, так что может позволить себе такую структуру и такую передачу ресурсов. Это опаснее разрозненных банд, опаснее одиночек. Это битва титанов, раз уж на то пошло. Но титан правосудия и закона победит непременно. Леви покосился на дверь. Если эту пламенную речь услышит Кенни… Он ничего не скажет, конечно, не дурак же, но «хорош тереться с этим святошей, я те говорю, найди себе нормальных корешей» выйдет на новый уровень. Не так чтобы часто, и все же бывало, что Кенни возвращался к разговору, который Леви впервые услышал, когда мама еще была с ними. Что это все, вся их теперешняя жизнь — временные трудности. Надо просто переждать. Ждать, но не терять ни бдительности, ни формы — и все вернется. Вернее, он, Кенни, однажды все вернет. То, чего не смог удержать дед. Уж Кенни не испугается того, что подкосило главу семейства. — Бог с тобой, Кенни, мы стольким пожертвовали просто ради того, чтобы выжить! — ответила тогда мама. — Попомни мои слова, Кушель, — сказал он, наставив на нее палец. — Попомни, сестренка. Будешь снова в шелковых чулках рассекать. Когда ее не стало, Леви он ничего не обещал и уже не бил себя в грудь. Но иногда, когда брал с собой за город, туда, где глушь и не ходят люди, стрелять по банкам и учить приемам, благодаря которым Леви не боялся возвращаться домой даже мимо нетрезвых толп, все-таки говорил, будто бы сам себе, а вовсе не Леви: — Все еще будет. Все будет еще, чтоб я сдох. И ведь настанет тот день, Леви в этом даже не сомневался, когда он попытается замутить воду. Только это и мирит его, члена потерявшей влияние мафиозной семьи, с жизнью продавца садовых шлангов и наливайки в дешевом баре. А Леви… Что Леви? Порочный щупалец мафиозного спрута, тонкий, почти атрофированный, и все-таки принадлежный. Не чета породистому ответвлению династии служак большого закона. — Хер ли вы тут торчите? — поинтересовался Кенни, выглянув во двор. Шляпа зацепилась за верхний косяк и чуть не слетела на землю, Кенни мотнул головой и вернул ее на место. Протянул по стакану молочного коктейля. Леви взял, Эрвин медлил, потом с вежливым «спасибо» взял тоже. — Пейте и кыш по домам.