Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

«Всё мальчиком по жизни, всё юнцом, с разбитым жизнерадостным лицом, ты кружишься сквозь лучшие года, в руке платочек, надпись «никогда». И жизнь, как смерть, случайна и легка, так выбери одно наверняка, так выбери с чем жизнь свою сравнить, так выбери, где голову склонить. Всё мальчиком по жизни, о любовь, без устали, без устали пляши, по комнатам расплескивая вновь, расплескивая боль своей души».

© Иосиф Бродский «Романс Поэта»       Василиса лежала на роскошных простынях, лиловое платье струилось по её фигуре, а игра света и тени на нежных складках и оборках ткани пробуждало желание взяться за кисть. Её чуть растрёпанные медовые волосы беспорядочно разметались по подушке и плечам, оттеняя молочную кожу, и ярко блестели в лучах закатного солнца. Василиса казалась в этот момент такой безмятежной, что ему хотелось прикоснутся хотя бы к её щеке или пропустить сквозь пальцы хоть одну блестящую прядь.       Когда Марк так внимательно смотрел на неё, то даже забывал, как ему дурно. Всё его тело ужасно ныло от боли, голова раскалывалась, а тошнота время от времени напоминала о себе. Он был даже рад, что никто не видит его в таком состоянии: это было бы просто унизительно. Так Марк и сидел в кресле, поглядывая на виды из окна. Он ощутил, как давно не видел знакомый пейзаж из высокой башни Черновода. Вздыхая, парень пил сладкий чай и сетовал на то, что не может вылечить себя часодейством: отматывать-то своё время ему некуда.       Марк почему-то глядел на Василису и впервые испытывал какое-то неизвестное до сих пор чувство, словно можно продолжать спокойно жить только от знания, что кто-то особенный бродит по тому же миру, видит те же места, слышит те же звуки, ощущает то же, что и он сам. И чувство это было для него настолько ново, что в нём на какое-то мгновение проснулось удивление. Марку просто отчаянно желалось быть с ней — такой отчего-то непохожей, отличной от других, как лепестки роз от шипов.       Он сидел, отчётливо слыша её дыхание, биение её сердца даже вдалеке от кровати, и дожидался пробуждения Василисы, чтобы тщательно допросить её перед тем, как предстать перед всеми их знакомыми. Марк, если сосредоточиться, кажется, даже чувствовал, как кровь (читай: жизнь) течёт по её венам. На таком расстоянии он улавливал исходивший от неё цветочный запах. Ему казалось, что именно так и пахнет акварельная весна или терпкое лето. Неужели Марк так отчётливо, словно инстинктивно, ощущал её присутствие из-за того, что они теперь связаны?       Он старался абстрагироваться от того, что чувствует Василису почти как самого себя, а иногда даже на более глубоком уровне. Он знал, что у неё тоже ломит всё тело, и потому его собственное испытывало ещё более мучительную боль. Марк понимал, что если она погибнет, то и его смерть не заставит себя ждать. Раз он и так здесь, среди живых, незачем теперь страдать, нужно постараться выжить. Но сначала просто необходимо узнать, какой ценой эта глупая девчонка вытянула его с «того света».       Марка уже порядком начинало раздражать, что Василиса всё никак не просыпалась, что он чувствовал её боль, усталость и тяготу как собственные и отчётливо различал свои и её. Его душа ещё не привыкла к прежней смертной оболочке и пыталась отвергнуть её, выражая протест ломотой каждой клеточки тела и тошнотой. Ляхтичу оставалось только терпеть и ждать.       Когда ресницы Василисы, наконец, затрепетали, волосы зашелестели по подушке, а кровать прогнулась от движений, Марк неосознанно предвидел её пробуждение и почувствовал, как её сердце застучало чуть быстрее. Она неловко поднялась, пытаясь пригладить спутавшиеся пряди, качнулась в сторону, но тут же ухватилась за тумбочку. Парень развернулся к ней в кресле, так как помочь устоять он не смог бы даже себе.       — Ох… Голова раскалывается… — Василиса села на диван напротив Марка и разгладила несуществующие складки на платье. — Это у тебя или у меня? Не могу понять.       — У нас обоих, — он лениво протянул ей стакан воды, давно оставленный на столике.       Девушка жадно выпила содержимое и, скривившись, отставила в сторону.       — Долго я была без сознания? — Василиса устало откинулась на спинку дивана.       — Около часа, — он облокотился на ручку кресла и вновь внимательно оглядел собеседницу. — К чему пустые разговоры? Ты же знаешь, как я их ненавижу, — она вздрогнула, будто признавала правоту Марка и кивнула. — Лучше расскажи всё, что мне нужно знать.       — Ладно. Что ты хочешь услышать? — Василиса прикусила губу, и он почувствовал, как всё её тело издавало одно только слово — «напряжение».       — Если я правильно понимаю, теперь мы связаны, — это предложение не прозвучало из его уст как вопрос, поэтому девушка промолчала и не стала давать очевидный ответ. — В случае твоей смерти погибну и я, верно? Но что-нибудь случится, если умру я?       — Если ты умрёшь, я тоже не выживу, — она пожала плечами, словно знала, что этот вопрос не самый страшный. — Это обоюдная связь. Я зависима от тебя ровно в той же степени, что и ты зависишь от меня.       — Хорошо, — Марк кивнул и продолжил: — Как всё устроено?       — С того момента, как ты вернулся в мир живых, мы делим отпущенное мне время на двоих, — Василиса нервно сглотнула, но тут же взяла себя в руки.       Поэтому он тут же мягко попросил:       — Объяснись.       — Если мне суждено было прожить ещё сорок лет, мы вдвоём проживём только половину, то есть двадцать лет. Так всё и работает. Таким образом мы не создаём брешь в мировом равновесии Времени и не крадём чужую жизненную энергию. Такую цену запросило Время.       — То есть ты должна была отдать что-то и для безвременья, в котором я находился, так ведь? — Марк спросил очень мягко, хоть Василиса и знала, что он прячет раздражение или злость, но она больше не боялась его, она больше не та глупая, наивная и пугливая девчонка. Она не жалела о своём поступке.       — Ты абсолютно прав, — он кротко кивнула, не отводя от него взгляд.       — И что же попросило безвременье?       — Оно всегда просит самое дорогое, ценное или лучшее в человеке, чтобы позабавиться, поиграть, поглядеть на то, как этот несчастный живёт без важнейшей части самого себя, — Василиса гордо вздёрнула голову и произнесла: — У меня отняли сострадание.       Между ними повисла мёртвая тишина, хоть Марк и слышал течение крови по её венам, стук её сердца и далёкие отголоски чувств, в которых не было даже места для сожалений и раскаяния. Что же заставило Василису отказаться от важнейшей части самой себя ради него, такого во всех смыслах не подходящего ей и этому миру?       — Пойдём, — она была удивлена, он чувствовал, но лишь прикусила от бессилия губы. Марк усмехнулся: он не из тех её добреньких и правильных друзей, что начнут злиться и обвинять Василису в том, что спасла их. Ему не нравится вся эта затея, но раз Время дало Марку шанс на жизнь, он его не проебёт, если уж тем более ничего нельзя изменить. От ссор и обвинений всё не станет проще и легче, а значит нужно сосредоточиться на том, что делать дальше, а не на том, что уже сделано.       Она не дышала, пока он приближался к двери, а потом резко дёрнулась к нему раненной птицей в порыве какого-то неизвестного чувства и, словно утопающий, сжала в ладонях его рубашку. Василиса вздохнула, посмотрела на Марка с невыразимой печалью в больших и блестящих глазах и тихим, дрожащим голосом произнесла:       — Не оставляй меня, — в это мгновение он увидел её прежнюю, будто и не прошло неизвестно сколько времени, будто и не изменилась она ничуть, будто они всё так же близки. Да, похоже, они всё-таки были близки, раз ему так тепло от её слов, её вида и выражения лица. Сквозь приобретённую девушкой при его отсутствии внутреннюю силу в ней проглядывала тонким, полупрозрачным намёком прежняя слабость, что так подкупает, притягивает к Василисе людей. Она дышала глубоко и прерывисто, будто заплачет от малейшего колебания ветерка. А Марк отчего-то стоял и не мог, не умел в этот момент ей отказать.       — Хорошо, — в этом слове не было всех тех чувств, что он испытывал, произнося его, но Василисе и не нужно было этого. Она чувствовала, как внутри неё всё трепещет, взрывается и потухает, как где-то глубоко у неё в душе рождаются и погибают целые миры лишь от того, что вновь слышит его голос. И теперь девушка даже не представляла, как жила раньше, как вообще могла не видеть этих чёрных омутов глаз, светлых волос, которые уже пора бы и остричь, не слышать и не чувствовать его присутствие, как всё собственное.       Василиса дрожала, терялась и находилась сотни раз, цепляясь пальцами за рубашку Марка, пытаясь понять, успокоиться и наконец осознать, что он здесь, с ней, и больше не оставит её одну. Она глядела в его глаза, холодные, отчуждённые, и была счастлива, хоть не видела в них и капли радости, потому что для неё они были самым настоящим Раем, наслаждением в чистом виде, как бокал элитного виски для алкоголика или наркотики — для наркомана.       — Ты… Ты хоть немного скучал? — слова слетели с губ Василисы словно птица ещё до того, как она смогла понять истинный смысл. Она тут же встрепенулась, а её хрупкое тело сильнее задрожало от волнения и осознания той глупости, которую она сказала. Теперь она только больше цеплялась за Марка, будто он был её единственной опорой, единственным маяком среди темнеющего моря.       Он долго молчал, и Василиса уже отчаялась услышать ответ среди звенящей тишины, которая стеной повисла между ними. Девушка сжала губы и попыталась унять дрожь, но тщетно. Она снова встретила его и не сможет во второй раз пережить потерю этого человека, который был ей так важен.       — Да, — ответил Марк после долгого молчания, и Василисе показалось, что комнату наполнил какой-то невыносимо приятный сладкий аромат, что кружил ей голову. В этот момент она и сама была похожа на квинтэссенцию, сосредоточие всего удовольствия мира, что не смогла бы испытать и за всю свою жизнь. Внутри у неё порхали миллионы бабочек, стайками освещая каждый до того опечаленный и несчастный уголок её души, и расцветали бутоны нежно-сиреневых орхидей, что приветливо кивали всем посетителям маленького царства.       И даже Марк был в замешательстве от того, какие чувства он испытывал сейчас. Он чувствовал её привычный парфюм, её близость, согревающую его будто изнутри, и от этого было так хорошо, словно всё было только сном, жестокой игрой его собственного воображения, что расстроится от пробуждения. Казалось, что Марк вместе с кислородом вдыхал эти непонятные чувства и совершенно не горел желанием их выдыхать, отпускать на волю, лишаться их, потому что он чувствовал себя почти счастливым.       Так они и стояли, не видя и не слыша ничего вокруг, вновь обретя друг друга, в надежде никогда больше не потерять самое ценное, что у них когда-либо было. Марк и Василиса не знали, что их ждёт, но почему-то в это мгновение, когда весь мир для них словно остановился и уплыл далеко в бездну, они чувствовали что-то необъяснимо похожее истинное блаженство.