Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

«Один я здесь, как царь воздушный, Страданья в сердце стеснены, И вижу, как судьбе послушно, Года уходят, будто сны…»

© Михаил Лермонтов «Одиночество»       Он любил грязь, а грязь любила его. Итак, любовь их была взаимна по самое не хочу. Забавно, что он смог воспылать нежными чувствами к такому чистому и чуть ли не безвинному существу. Хотя чему тут удивляться? Жизнь алогична. Наверное, в этом и состоит её главная прелесть.       Марк ничего не чувствовал и в то же время чувствовал слишком много для обычного человека. Он ясно ощущал своё пребывание в пустоте, которая была — какая неожиданность! — вполне плотной и осязаемой. Так он понял: безвременье состоит из сплошных парадоксов и иллюзий, что с годами сводят с ума. Время тут тоже было лишь условностью. Ему могло казаться, что прошла всего минута, а через мгновение уже думал, что целая вечность. Всё здесь было очень зыбким, как песок, и неопределённым, как сама жизнь. Скрашивало ситуацию лишь наличие двинутых соседей, которые без конца рассказывали друг другу дурацкие истории, часто одни и те же.       Марк не воспринимал себя как часть этого мира, почему-то чувствуя себя вполне живым. Он много думал и мало говорил, предоставляя другим возможность заполнить своей болтовнёй тишину. Эту самую тишину все отчего-то особенно боялись и старательно избегали. Только спустя какое-то — опять же, совсем не ясно, какое — время Марк осознал, что она намного больше, чем остальное, даёт понять, что всё вокруг тебя мертво: деревья, цветы, здания, книги… Люди… Это угнетает и ломает какую-никакую иллюзию жизни, реальности, в которую уже не вернуться.       Теперь ему казалось, что он и не дышит вовсе, а его тело лишь совершает рефлекторные движения и процессы. В этой странной жизни после смерти Марк много писал, выуживая бумагу и письменные принадлежности в тайне от болтливых соседей. Он писал письма, пытаясь упорядочить так всё, что произошло от его рождения до самой смерти. Маркус не находил в этой ерунде утешение, так он пытался не свихнуться и не позабыть свою жизнь.       Он почему-то отнюдь не был удивлён, когда его позвала Василиса. Сложилось такое впечатление, что парень теперь способен интуитивно предугадывать события, происходящие с его друзьями и близкими. Марк знал, почему она хотела с ним встретиться. Он чувствовал неуловимую власть над сложившейся ситуацией, понимал, как должен поступить, но его мёртвое сердце отчего-то совершенно глупо трепыхалось, подобно побитому жизнью мотыльку, который летит на свет, губительный, но прекрасный. Марк ощущал рядом с собой живую плоть Василисы, слышал её тёплое дыхание и беспредельно жаждал уйти из царства мёртвых, где дышит только смерть.       Парень касался её обжигающей кожи, улавливал запах её волос и изменения в её повзрослевшим лице. Теперь оно было не таким беззаботным и невинным, не таким, как раньше. Если бы он не исчез из жизни Василисы, вероятно, и не заметил бы то, как её детская и чистая красота изменилась на более внушительную, взрослую и осознанную. Казалось, будто и веснушек совсем нет, и её — теперь уже не просто большие и наивные, а скорее даже русалочьи — глаза покрыты поволокой, некой томной и таинственной дымкой, таящей за собой целую бездну. Они всегда были самым лучшим в ней, словно два блестящих сапфира настоящего океанского оттенка, глаза Василисы отныне тянули и манили. В них больше не плескался детский страх.       Платья на ней теперь были особенно роскошные, глубоких цветов, с элегантными рюшами и оборками. Эдакая викторианская леди. Марку чудился запах перегара в её лёгком дыхании и уверенность, даже какая-то гордость, во взгляде. Он почему-то, сам не зная откуда, понял, что вот теперь у Василисы нет отбоя от ухажёров и кавалеров. Теперь называть её «маленькой Огневой» даже язык почему-то не поворачивается.       Марк никогда бы не признался, но он страшно истосковался по обычным человеческим чувствам как удивление, недовольство, скука или азарт. Именно последний его и захватил благодаря острому язычку Василисы. Марк дразнил её, радуясь тому, что вновь чувствует себя живым, и отчаянно не желая терять это. Он выиграл пари и был безумно доволен собой и тем, что сможет иногда бывать среди тех, кому ещё только предстоит познать все радости «мёртвого царства».       Тем не менее, какой бы прекрасной не казалась Василиса, тот самый искренний и невинный лучистый свет в её глазах потух, уступив небывалым искрам звёзд, задора, тьмы, какой-то тонкой и особенно женской чертовщине. Марка не огорчили эти изменения, он всё ещё видел в ней глубину доброты и сострадания, силу и упрямство, присущие её натуре. Он всё ещё испытывал к Василисе какого-то рода привязанность, быть может, как к своей протеже, ученице, так же, как и любой учитель и наставник на месте Марка. Он находил в ней что-то, что заставляло его безудержно желать её общества, слов, улыбок и присутствия. Ни к кому ранее у него не было таких странных чувств. Маришку часовщик по-своему любил и уважал. Да, он признавал это: Резникова всегда была его подругой. Но с Василисой его связывало нечто такое же великое, но другое, чему он никак не находил названия.       В любом случае, все эти чувства теперь вызывали в нём лишь лёгкое безразличие: они относились к другому — «мирскому» и живому — Марку. И теперь, узнав некоторые тайны мироздания, он не испытывал ничего более бурного по отношению к своей жизни. Эта встреча ещё больше будила в нём воспоминания, желание к самокопанию, коим он и занимался. Парень всё чаще вспоминал свою мать и тот поворотный момент в его жизни, когда маленький Марк понял, что никто не будет с ним навсегда. Все уходят, бросают, так или иначе. Это неизбежно. Таков мир. Единственное, что можно с этим сделать, так это понять и простить. Подобным образом он и поступил.       Марк больше никого не обвинял в предательстве и своём несчастье: действительно, на других людей полагаться нельзя. Потому что кто они? Правильно, просто очередной эпизод в его жизни. Лишь потеря любящей матери тягостно отзывалась в его сердце, лишь о ней он много лет тосковал прежде, чем отпустить эту боль и вину. Микка Ляхтич больше не отзывалась струной в его душе, потому что старался о ней никогда не думать. Но это, конечно, было до появления наивной девчонки. С тех пор он больше не был прежним. Василиса не вызывала в нём безразличие или ненависть, как все, кроме Яриса и Маришки, а лишь какое-то невыносимое для его личной жизненной философии участие.       Так Марк и думал, исписывая листы, измучившись от усталости и безысходности своего положения. Ему претила такая жизнь после смерти. Он хотел умереть как обычный человек, на закате своих лет, тогда бы он обрёл покой, а не шастал в этом царстве до скончания времён. Но нет, Маркус Ляхтич был слишком плохим человеком, чтобы обрести долгожданный покой. Он усмехнулся, вновь опуская руку на бумагу, чтобы писать, писать и писать…       Что ж, он был бы рад, если бы Василиса забрала его отсюда. Вот только жить на развалинах мироздания Марку хотелось не особенно рьяно. Он знал больше, чем она, и, каким бы злодеем ни был, не хотел разрушить своим существованием весь мир, который, надо признать, был не таким пропащим и хреновым местом, как казалось парню когда-то.       Вдруг привычную ему полумглу пронзил свет, солнечный луч — и Марку показалось, что это чуть ли не самое прекрасное видение в его жалкой жизни. До сих пор он лишь влачил себя по миру, так и не сумев стать его частью. А вот теперь всё, к чему он стремился, обрело какую-то форму, причём весьма привлекательную. Марк не отказался от своих амбиции, желания власти, славы, просто отныне они были не так бездумны. Всё это были мечты того самого маленького мальчика, которого бросили все, кого он любил, мальчика, которым он когда-то был, который ещё жил где-то глубоко внутри него, мальчика, пытавшегося доказать всем, что он чего-то стоит, что ему никто не нужен для счастья, что он всего может добиться сам, один.       Марк шёл на свет, опьянённый им как крепким алкоголем и дышал глубоко, будто нашёл нечто важное. Он дотронулся до луча, прошёл сквозь прозрачную преграду и оказался в комнате, целиком залитой солнцем. Это так его поразило, что Марк не сразу заметил, что не один здесь. Рядом с ним стояла Василиса.       Она глядела на него своими ослепляющими кобальтовыми глазами и крепко держалась за его рукав, словно боялась, что Марк растает, как снег по весне, или что она сама от волнения или потери сил падёт к его ногам. Он подхватил Василису под руки, но её веки тут же бессильно опустились, и она безвольно сползла, поддерживаемая одним Марком. Он устало вздохнул и закрыл глаза: «Очень фееричное возвращение».       «Что ж».       «Скоро мы с Василисой послужим причиной краха целого мира».