последняя дискотека.

Намджун ловит себя на мысли, все корявые линии на салфетке вырисовываются в дрожащий крой его рукава. Мягкая на вид ткань образует тысячу живописных складок на сгибе локтя, обнажая костистое запястье и витиеватыми дорожками вен, самое грациозное и неуклюжее в своей графичности одновременно. Штампованный фетишизм. Его религия. На другом конце планеты тянутся гудки. На этом молоденькая официантка неуклюже проливает горячий кофе на его записи, начинает жутко нервничать и делает баснословную скидку, за которую получит нагоняй от начальства и пару голодных недель перед и так враждебной сессией. Намджун вывалит в чаевые половину своего кошелька, даже если денег останется только на обратный билет. Юнги, сидящий напротив и подгибающий свои широкие рукава, может неделю питаться сигаретами и воздухом. Сигарет у них полно – едва початый блок заранее разобран по всем заначкам, а воздуха в тесном и душном Лос-Анджелесе катастрофически мало. Только в коротких перерывах между поцелуями, когда весь кипящий шумящий засоленный сокращается до неоново красной спальни мотеля. Простыни пахнут сыростью и телами, Юнги – любовью и домом. Намджун своего дома никогда не имел, но начинает потихоньку обретать с каждым разом, как старший находится ближе расстояния в один шаг. Юнги расходует всю свою тетрадь и начинает строчить тупым от страсти карандашом на обороте пустой пачки. Приходится ее разорвать, разложить на шатающейся прикроватной тумбочке, как растерзанный труп. Они могли бы позволить себе номер гораздо лучше. Намджун захотел атмосферы и стертого до дыр и червоточин глянца, Юнги за свои годы жизни стал непривередлив, приспособлен к миру больше, чем кто бы то ни был. Между ними десять лет общего труда, жизни, романа. Юнги больше не надо. Его в принципе телесное не очень интересует, когда дело доходит до взаимодействия. Намджун после нескольких месяцев смирился и даже принял, что это вполне удобно. Свободные отношения позволяли заниматься сексом с другими людьми, когда это было необходимо – Юнги не ревнив. Потому что Намджун ничего не скрывал и исправно не терялся, не давая поводов для сомнений в себе. У Юнги к нему огромный кредит доверия. В полумраке комнаты кожа Юнги светится изнутри. Болезненно-синеватый из-за проникающего из окна в комнату света неона. Через распахнутое окно жужжала, кряхтя, огромная буква «L». Свет закашлял, замигал, наполняя комнату то ярким огнем, то мраком и наконец погас совсем, погрузив комнату в чернь. Юнги разочарованно бросил карандаш на тумбу, переворачиваясь в постели. Нагое тело утонуло в складках свежего постельного белья, неожиданно хорошего для мотеля такого уровня. Намджун отвлекается от работы, закрывая ноутбук, растирая уставшие глаза, привыкает к темноте. Белая кожа старшего лунным мрамором отражает холодный и переливающийся свет вывески. Ким осторожно касается нежной коже под чуть выделяющимися ребрами, ведет кончиками пальцев до бедренной косточки, спускается к мягкому животу. Юнги переворачивается в полудреме. Собственные руки кажутся младшему непривычно грубыми. Намджун рассматривает профиль любовника, мягкие, но твердые, как отшлифованный годами камень, черты лица. Округлый на кончике, почти кошачий нос, тонкие короткие губы, приоткрытые до виднеющихся передних зубов, широкие монгольские скулы, чуть тронутые темной щетиной. Ведет по мягкой линии подбородка, спинке широкого носа, проводит по надбровной дуге, доходя до сгиба широких, темных бровей. Юнги кашляет, заворачивается в одеяло сильнее, пододвигается ближе, утыкаясь слепым котом куда-то в подмышку.