Do u wanna cross the line?

Вечерние огни проникали в огромные панорамные окна недешевой чикагской квартиры. Мягкий свет ломался и рассеивался по изящной белой мебели, слегка освещая черные свежевыкрашенные лофтовые стены. Минимализм, грация, утонченность и постоянный полумрак. Жилище было дорогим, но слегка пугающим. В точности как его хозяин. Йен Галлагер – чертов счастливчик. Ему нереально свезло. Парень родился сразу в норковых пеленках у одного из самых уважаемых бизнесменов Америки. Его отец – Клейтон Галлагер – поднялся с низов, и к моменту рождения Йена стал владельцем очень крупного холдинга в Нью-Йорке. Высокий и статный рыжеволосый мужчина производил впечатление скорее доктора или пожарного, чем миллионера. Привычка одеваться скромно осталась у него из юности и даже сейчас, собираясь на работу с утра, он надевал не отутюженный до блеска строгий костюм, а простую белую футболку и клетчатую рубаху сверху. Серьезно, кто бы ни посмотрел на него со стороны, в жизни бы не сказал, что перед ним олигарх. Больше, чем своим бизнесом, он гордился только сыном. Да, они почти не виделись из-за работы, но у мальчика никогда ни в чем не было нужды. Вообще. Стоило только подумать о чем-то, как оно тут же материализовалось. По щелчку – любой каприз. Единственное, что так и не смог дать ему отец – это мать. Моника Галлагер бросила их сразу после рождения сына и больше не появлялась. Йен и правда не знал где она и почему ушла. На свадебной фотографии рядом с отцом была вполне счастливая женщина. Ее глаза, слишком зеленые как для человека, светились от радости. Белое платье оттеняли еще более белые роскошные волосы. Моника была очень красивой женщиной. По крайней мере, так Йену казалось, судя по единственной фотографии, что от нее осталась. Почему была? Он предпочитал думать, что его мать мертва, чем верить сплетням о наркотиках и пьянстве. Будучи одним из самых ярких представителей золотой молодежи, Йен мог позволить себе вообще никогда ничем не заниматься. Просто жить возле отца и делать что вздумается. Но он этого не хотел. Поэтому в 20 лет решил переехать из Нью-Йорка в Чикаго, и вот уже 2 года как зарабатывал на жизнь сам. Отец, естественно, скидывал ему на карту тысячи долларов в месяц, но они так и оставались нетронутыми. Йен знал, что даже оказавшись в чужом городе, без денег и образования, он не пропадет, потому что обладает одним незаурядным даром. И это дар быть желанным. Еще подростком он начал понимать, что необычный. Поначалу такое пугало. Пока его друзья вовсю ухлестывали за девочками, ему это претило. Он не находил привлекательной ни одну из них. Казалось, что проблема в девчонках. Но когда спустя пару лет ни одна так и не запала ему в сердце и даже не всколыхнула член, Йен понял, что он гей. Не то чтобы это было чем-то плохим, но он боялся реакции отца. Реакции своих друзей. Реакции папиных друзей - больших дядей с крупными кошельками, которые часто приходили к ним на ужин. Но на самом деле, именно в последних и оказалась завязка всей его истории. В 16 лет к нему впервые проявил интерес один из инвесторов Клейтона. Седой мужчина в костюме-тройке с крупными ладонями, который сильно потел и постоянно облизывал нижнюю губу. Йену было мерзко. Мужчина смотрел на него за ужином вполне однозначным взглядом и тем самым заставил парня буквально выпрыгнуть из-за стола и убежать в свою комнату. Подойдя к зеркалу, Йен посмотрел на свое отражение и на миг замер. Почему тот подонок так на него пялился? У него что, стоит на рыжих? Или веснушчатых? Те маленькие свинячье глазки старика, полные похоти, парень не забыл даже спустя 6 лет. Его первый сексуальный опыт случился тоже в 16. Да, с седым мужчиной. Но с другим. Очередной из отцовских толстосумов положил на него глаз. Только этот был чертовски хорош собой – канадский лесоруб с фигурой господа. Он постоянно водил рукой по своей роскошной бороде и посматривал в сторону парня, чуть смущаясь. Будто ему не 40, а 16. Йен быстро понял, что его желание взаимно и уже следующим вечером все случилось. Все совпало идеально, ведь Йен был чистым активом, а лесоруб, не смотря на свой брутальный видок, вполне себе пассивным. Это был бесценный опыт. После той ночи Йен понял свою особенность. Эти медные, короткостриженые волосы, зеленые глаза, взгляд с поволокой, отличная фигура, остро очерченные скулы, высокий рост и необычайная гибкость – делали его предметом желания почти всех богатеньких дяденек-геев. В деньгах он конечно вообще не нуждался, но осознавать это все равно было приятно. Его внешность была на редкость привлекательной для обоих полов, но принадлежать могла лишь кому-то из мужчин. Соль в том, что все это было только похотью. Инстинктом. Ничего общего с чувствами. Иногда Йену казалось, что у него и вовсе нет сердца. Особенно, когда начались первые припадки. Страшный диагноз – биполярное расстройство – ошарашил и его, и отца. Ему было 17. Поначалу – слегка ускоренная речь, учащенное сердцебиение, спутанность во времени и пространстве. Потом – глубокие недельные депрессии. Так раз за разом. По кругу. Словно в аду. Редкие моменты чистого сознания и спокойствия. Невыносимые таблетки лития каждый божий день и иногда – дневной стационар в дорогущих клиниках. Но, увы, деньги здесь не помогут. Болезнь неизлечимая. Никогда еще Йен не чувствовал себя таким виноватым перед отцом. Тот дал ему все. Вообще все. А взамен получил биполярного пидараса. Правда, о последнем моменте, Клейтон все еще был не в курсе. Чтобы не добить папу окончательно, Йен решил съехать подальше, ведь слухи распространялись быстро и один из друзей семьи, с которым парень успел позажигать, мог разболтать об его ориентации в любой момент. Йен мог о себе позаботиться. Правда. Болезнь эта не смертельная. С ней живут. Долго. И мучительно. Дома отец контролировал, чтобы он принимал литий, хотя часто парень все же смывал его в унитаз. Здесь же – в Чикаго – контроля нет вообще. Так что естественно на таблетки он забил. Он не считал себя больным настолько, чтобы не слезать с колес. Так что довольствовался парочкой таблеток вечером, во время работы. И, конечно же, это был совсем не литий.