Триптих скорби
8 января 2019 г., 00:51
***
Ночь душила и давила на грудь, точно тяжёлым сапогом; сегодня шёл дождь, и промозглый холод просачивался в щели заброшенной хижины, где Цзян Чен решил скоротать ночь. Нет ничего хуже, чем идти, не имея толком цели: впервые ему приходилось решать, как поступить, без советчика, без опоры. В этом холоде он остался совсем один. Сотни раз он корил себя за то, что выпустил Вэй Ан Ю из виду; не иначе как кратким помешательством он мог теперь объяснить то, что позволил себе уйти в одиночестве. День за днём Цзян Чен искал её в городке у подножия горы, но крестьяне молчали, отводя глаза: быть может, они знали что-то, но их запугали так крепко, что не помогли бы ни новые угрозы, ни даже пытки. Нельзя было оставаться здесь, и всё же Цзян Чен ждал, раз за разом находя новый повод задержаться ещё ненадолго. «Если она не вернётся сегодня ночью…» — даже мысленно он не мог закончить фразу. Потому что нужно продолжать путь; уж его местные выгораживать не станут — бросят на растерзание, лишь бы не подвергнуть опасности себя, своих родных. Придётся уйти — и кто знает, доведётся ли им встретиться снова. Порой Цзян Чен до одури злился на Вэй Юн, слишком легкомысленную после случившегося, и, срывая голос, требовал держаться серьёзнее; порой в недостойных воина рыданиях причитал, что ей, быть может, хватило бы тогда всего-то угроз, без ужасов вроде изодранной губы и выколотого глаза, и тогда орден Ци Шань Вэнь не явился бы в Пристань Лотоса, у них было бы время подготовить побег, и отец с матерью были бы живы. А Янь Ли? Цзян Чен не знал, что стало с сестрой — бесследно исчезла, растворилась среди огня и дыма. Цзян Чен закрывал глаза — и видел усмешки заклинателей, носивших на одеждах красное солнце, занесённую для удара руку Вэнь Чжу Лю, и снова и снова — пожар, пожирающий всё, что было ему дорого, и вот теперь добравшийся до последнего, что осталось. Глубоко внутри что-то ворочалось, ныло, горело, и дикий зверь требовал выхода, крови, отмщения. — Молодой господин Цзян! Он вздрогнул, подскочил, ударившись о притолоку. Но на пороге стоял не солдат Ци Шань Вэнь, а крестьянин — бледный, с сероватой, как у мертвеца, кожей. Седые волосы, нечёсаные и растрёпанные, спадали на лицо. Сперва почудилось, что глаз у него нет, и лишь затем Цзян Чен понял: поблекли, выцвели, выражая там, где прежде были чувства, ледяную пустоту. — Не беспокойтесь, молодой господин: я вас не выдам, — старик отступил на шаг, — но и спрятать вас не сумею: вам нужно уходить, и поскорее. Разведчики Вэнь расспрашивали в городе о вас… — Только обо мне? — всеми силами Цзян Чен старался дышать ровно, даже услышав ответ: — Только о вас. Прочь, как можно дальше, гнал Цзян Чен назойливую мысль: нет причин беспокоиться о тех, кого уже настигли, кому нанесли последний удар. И кто не вернётся, о нет: останется лишь опустевшая оболочка, в которой нет и не будет души. Потерянный, почти пустой, он шёл к лесу, но остановился у самой границы, обернулся к неподвижно замершему старику. С чего вдруг подобная помощь, и уж не ждёт ли впереди засада? — Мою единственную дочь, — точно прочитав что-то в его взгляде, заговорил старик, — забрали заклинатели Ци Шань Вэнь. Больше он не сказал ничего — развернулся и зашагал обратно, навстречу деревенским огням. Цзян Чен — в противоположную сторону, под спасительный лесной покров, низко пригибаясь к земле. В ушах шумело, и в лихорадочном бреду хотелось плакать и кричать, и бежать вперёд, чтобы однажды взглянуть в глаза Вэнь Жо Ханю и всему его семейству — и заставить так же мучиться, так же смотреть, как горит Безночный Город, как раздавленными жуками корчатся в огне их изуродованная, истерзанная родня. Всех… он убьёт их всех, до единого. За каждую сломанную жизнь, за реки пролитой крови он отплатит морями — и земля, и небеса содрогнутся, когда солнце низвергнется с небосвода. Одежда отяжелела, впитав капли дождя, в сапогах хлюпало, но Цзян Чен не замечал этой досадной мелочи. Глупо бояться воды, когда охвачен огнём.***
Слово за словом, не видя сути, Не Хуай Сан повторял услышанное от пойманного разведчика Ци Шань Вэнь — слова, оборвавшиеся хрипом и бульканьем, когда он не сдержался, под одобрительным взглядом брата рассёк пленнику горло. «Вэй Ан Ю казнена на горе Луан Цзан». Не Мин Цзюе резко заметил, что никогда нельзя доверять до конца, что пленник мог солгать. Но внутри всё успокоилось, и штормящее море, бушевавшее внутри, вмёрзло в лёд, замерло, раня острыми кромками волн изодранную в клочья душу. Если бы он отправился на поиски — тогда, когда всё только начиналось; если бы остался рядом, тогда… «… Тогда бы и ты, и она погибли, — усмехнулась пустота голосом брата, — если Вэй Ан Ю не смогла себя защитить, то ты тем более не сумел бы». Никогда — ни в один из дней жизни, даже в те, когда Не Мин Цзюе в гневе кричал, что из него не выйдет достойного заклинателя — Не Хуай Сан не чувствовал себя по-настоящему бессильным и бесполезным. И вот сейчас осознание навалилось тяжёлой, душащей волной — что он упустил шанс, пропустил момент, когда ещё мог всё исправить. Теперь можно сколько угодно хвататься за оружие, кричать о мести и тренироваться — до седьмого пота, до стёртых в кровь пальцев. Но Вэй Юн уже умерла, и не вернётся — ни к нему, ни даже к кому-то другому. Брат твердит, что нужно объединяться, что дело их жизни теперь — втоптать в грязь красно-белые знамёна; в груди его, точно задремавший ненадолго вулкан, вновь пробуждается ярость — та, что беспощадно сжигает всех и каждого, кто посмел встать на пути. Как ни старается Не Хуай Сан, его боль остаётся лишь болью, а лицо в отражении — усталым, как если бы прошёл без передышки многие мили. Немудрено: вот уже третий день, как он не мог уснуть. Вновь и вновь видя её во сне, он просыпался от сжимающих горло рыданий — и решил, что лучше вовсе не засыпать. Нож в руке тускло поблескивает — рукоять затейливо украшена, и сам он невелик, скорее украшение, чем оружие. Но наточен достаточно остро. Дрожащей рукой Не Хуай Сан сжимает прядь распущенных волос и режет. Волосы поддаются неохотно, и проще, верно, попросить кого-то о помощи, но хочется так — неловко, режа в кровь пальцы, когда лезвие соскакивает, а в глазах туманится от слёз. Он едва помнил миг, когда маленький нож замер у горла, и усталость вдруг шепнула, что нет ничего такого в том, чтобы надавить снова и закончить всё — как боль, так и собственную никчёмность. Он не был сильным заклинателем; и уж тем более — не мог вернуть её к жизни. Всё казалось сном, дурным сном, от которого он пробудится, когда… Но он лишь в голос рыдал, дрожа, и по шее стекала кровь из тонкого пореза — всего, на что хватило его сил, прежде чем боль вернула к реальности, той, где он не смог не то что добиться любви Вэй Юн, но даже защитить… А затем нож вырвали из руки, и на Не Хуай Сана посмотрели знакомые глаза, горящие подобно тлеющим углям. — Прости… я слабый. Слишком, слишком, я… — слова путались, как и мысли, и вся его жизнь теперь походила на пряжу, с которой поиграл десяток кошек — не ясно совершенно ничего. Он ждал, что сейчас брат ударит, закричит в гневе, требуя немедленно собраться с силами, но Не Мин Цзюе лишь удержал его в объятиях — крепко, как в детстве. — Если хочешь, чтобы больше не болело, — его шёпот был похож на рокот дальнего грома, — Рань их, а не себя. Если ты действительно так любил её — разорви в клочья тех, кто посмел отнять. — Скажи, — Не Хуай Сан вскинул голову, посмотрел на брата, — разве месть вернула хоть кого-то из мёртвых? Не Мин Цзюе не колебался и мгновения: — Нет. Но помогла обрести покой живым, и душам ушедших тоже. Не Хуай Сан с трудом смог улыбнуться; порез на шее пульсировал болью, едва заметной по сравнению с той, что пожирала изнутри, но кровь уже не шла, обернувшись сухими багрово-коричневыми потёками на серо-золотом вороте, на неровно остриженных, торчащих в стороны волосах. Да, брат всеми силами пытается его утешить — и это уже достаточная драгоценность: Не Мин Цзюе — яростный вихрь, он не из тех, кому свойственно обращать внимание на чужую скорбь, кто способен пожалеть, а не направить в бой. Ведь так, и никак иначе, справляется со своими печалями он сам. Вот только он не мог понять одного — самого главного. Не Хуай Сан не желал покоя — ни себе, ни душе Вэй Ан Ю. Он хотел лишь, чтобы она жила, и была рядом с ним.***
В вечернем воздухе звенел, тая в тумане, протяжный плач гуциня. Мелодия одна и та же, день ото дня. Лань Ван Цзи играл сосредоточенно и отстранённо, как если бы всего лишь исполнял привычное упражнение: ни ошибки, ни оборванной струны — безупречное исполнение, каким был бы доволен любой из старших заклинателей. Лишь едва заметно дрожали плечи, но пальцы всё так же изящно порхали по струнам. «Приди на мой зов…» Звуки летели ввысь, наполняя всё кругом особым смыслом, и светлячки, вспыхивающие тут и там, сотнями уснувших и вновь пробуждённых душ кружились вокруг Лань Чжаня. Иногда живые огоньки подлетали совсем близко — и тотчас исчезали, померкнув на фоне белоснежного сияния. Откуда оно взялось? Лань Си Чень прищурился: в белом ореоле его младший брат и сам выглядел призраком, преисполненным скорбной торжественности древним духом, который исчезнет с первыми лучами рассвета. Если не считать музыки, у берега озера царила тишина — только редкие шорохи, далёкие всплески, и, если прислушаться, биение сердца в такт, как если бы молодой заклинатель жил лишь потому, что продолжал играть. Но отзвучали последние ноты, растворились, дрожа, без остатка. Как ни бывало прежнего света; Лань Чжань чуть склонил голову, как в почтительном поклоне перед незримыми собеседниками. Только теперь заметив брата, он обернулся: — Она не ответила. «Ведь живая, — так он сказал несколько дней тому назад, — никогда не отзовётся, сколько бы я ни играл». Этого не заметить со стороны, но глубоко внутри Лань Ван Цзи улыбается — робко и растерянно, как ребёнок, ещё толком не знающий, отчего ему так тепло в груди. Кажется, Лань Си Чень знает, как называется тот белоснежный свет, что почудился ему не так давно. «Надежда». А ещё он знает, что на зов не являются истерзанные, разбитые души, те, кто привязан к месту гибели, или вовсе заточён в плену собственного мёртвого тела. Что молчание в ответ — ещё не повод утверждать, что Вэй Ан Ю жива. Но в сердце Лань Чжаня горит ровный, тёплый свет, а губы едва заметно изгибаются в призрачном подобии улыбки. Закрыв глаза, он заглядывает в собственную память — и ищет её взгляд хотя бы там, чтобы продержаться ещё немного, и быть тем, кто встретит на берегу. — Она вернётся, — вдруг говорит он, прижимая руку к груди. В день, когда Вэй Ан Ю вернулась тёмной тенью во главе орд мертвецов, когда прорезали лязг и грохот битвы пронзительные трели флейты, ему не достало сил ни увести за собой, ни пойти за ней.
