Чёрный нефрит

      Вэй Юн ещё помнила, как Цзинь Лин захлёбывался рыданиями за её спиной, как лихорадочно стискивал отцовский меч, занесённый для удара. Лучше всего из всей череды обвинений отпечаталось в памяти надрывное:       — Ты была рядом с нами! Рядом с ним! Почему не сказала?! Пусть мне ты лгала, но ему… Тебе плевать на всё, что он пережил из-за тебя?!       В желании отомстить за родителей она не могла его упрекнуть, и готова была услышать обвинения. Вот только Цзинь Лин ненавидел само её имя не только за них, но и за названного брата; проклинал так, словно существуй в подлунном мире средство разрубить между ним и Вэй Юн родственную связь, сделал бы это без единого колебания.       И всё же не ударил. Жаль немного, что другие заклинатели оказались не столь благосклонны, и пришлось вновь долго восстанавливать силы, пока рана, оставленная стрелой одного из членов ордена, не зажила.       Весьма досадно, когда твоя репутация напрочь испорчена: никто и не подумает, что ты можешь говорить правду. Кажется, в двуличие и преступления Цзинь Гуан Яо, кроме неё, верит разве только Лань Чжань, но и ему, водящемуся со «страшной-ужасной-так далее тёмной заклинательницей в чужом теле», вряд ли доверятся.       Замкнутый круг.       Лань Си Чень доверял брату достаточно, чтобы предоставить ей укрытие, но недостаточно, чтобы усомниться в многолетней дружбе. Наблюдай Вэй Юн с его стороны, быть может, тоже уверяла бы в ошибке, в невиновности старого друга. Вот только голова в потайной комнате, обезумевший взгляд Цинь Су за считанные мгновения до самоубийства — нет, ошибки быть не могло. А Лань Си Ченю хорошо бы почаще оборачиваться к Цзинь Гуан Яо, чтобы ненароком не обнаружить в спине кинжал, а у горла — натянутые струны.       И всё же он единственный, кто может помочь. Единственный, кто ещё способен прислушаться. Вэй Ан Ю предпочитала не вмешиваться, наблюдая за разговором братьев со стороны: всё, что следовало, она уже сказала, а повлиять на решение Лань Си Ченя по силам лишь его брату, не ей.       Снаружи послышались шаги, затем — робкий стук. Лань Си Чень тотчас подал Вэй Юн и Лань Чжаню знак, чтобы укрылись за ширмой: она без лишних слов повиновалась, но, не в силах сдержать любопытство, прильнула к щели в ширме, чтобы разглядеть незваного гостя.       Того, кто стоял на пороге, она меньше всего ожидала увидеть, особенно сейчас. Лишь затем пришло запоздалое воспоминание: Вэй Юань давно на обучении здесь, в Облачных Глубинах, и нечему тут удивляться. Склонившись в почтительном приветствии, юноша протянул Лань Си Ченю свёрнутое письмо:       — Простите за беспокойство, но мой дядя настаивает, чтобы я немедленно вернулся в Пристань Лотоса.       — С чего такая поспешность? — Лань Си Чень развернул письмо, углубился в чтение. Вэй Юань опустил голову, как если бы ему было невыносимо стыдно произносить столь кощунственные слова, но голос прозвучал чётко и ясно:       — Он полагает, что мне может быть опасно оставаться здесь после того, что случилось в Башне Кои.       Чуть помедлив, Лань Си Чень ещё раз пробежался взглядом по строкам. Его лицо, всегда приветливое, едва заметно помрачнело.       — Надо полагать, он беспокоится, что тобой захотят воспользоваться, как заложником, — скорее размышляя вслух, чем говоря с Вэй Юанем, отметил Лань Си Чень, — Действительно, это довольно очевидный, пусть и грубый ход: выманить Вэй Ан Ю, угрожая в противном случае твоей гибелью. Бесчестному человеку это первым придёт в голову.       — Так она… в самом деле?..       Впервые с него слетела маска благонравного адепта; Вэй Юань побледнел как полотно, широко раскрыл глаза. Он отступил на шаг, как будто собирался бежать, но с явным усилием остановил себя, распрямил спину, ожидая ответа Лань Си Ченя.       — Да. Вернулась. Ты не знал?       — Догадывался, но до конца… — Вэй Юань вдохнул глубже, возвращая прежнее спокойствие, — дядя говорил, что это ложь. Что учитель Мо — обычный тёмный заклинатель, сумасшедший к тому же, не… не она.       «Ну конечно, — закатила глаза Вэй Юн, у которой уже затекла спина от долгого стояния на четвереньках, да и рана, пусть почти зажившая, взбунтовалась и предательски ныла, — да он бы скорее съел кисть и выпил чернила, закусив это бумагой. Будь его воля, верно, спрятал бы тебя в каком-нибудь погребе, завязав глаза и заткнув уши, лишь бы ты не прознал о моём возвращении».       Она поёрзала, принимая более удобное положение, и в какой-то момент, не рассчитав, сильно задела ширму плечом. Та качнулась, опасно зашаталась; устояла, и всё же этого хватило, чтобы привлечь ненужное внимание.       Мгновение — и потрясённый Вэй Юань, едва стоящий на подкашивающихся ногах, смотрел на неё. Он словно не заметил Лань Чжаня, не склонился в приветствии. Вэй Ан Ю кое-как распрямилась: да, неловко вышло.       — Ты… — прежде чем Вэй Юань продолжил, она повернулась к Лань Си Ченю:       — Есть ли здесь место, где мы могли бы поговорить без свидетелей? И можно ли…       — Можете выйти наружу, — Лань Си Чень почти не изменился в лице, — в этот час здесь не очень людно; если же кто-то и покажется, я не допущу, чтобы подняли тревогу.       Вэй Юань растерянно кивнул, попятился, споткнулся о циновку. Меньше всего он сейчас походил на молодого заклинателя; больше — на неловкого ребёнка, не знающего, ждать ли ему от старших наказания или похвалы. Он вышел первым; Вэй Юн чуть помедлила на пороге. Лань Чжань поднялся, готовый последовать за ней, но Лань Си Чень мягко придержал его за рукав.       — Тебе не стоит идти. А им давно следовало бы поговорить.       Нехотя Лань Чжань остановился; двери закрылись. Вэй Ан Ю с Юанем остались наедине на террасе.       Действительно, поговорить следовало давно: сколько времени Вэй Юн мечтала о том дне, когда не будет поблизости от сына ни Цзинь Лина, ни Цзян Чена, чтобы, наконец, она смогла как следует объясниться. Не очень представлялось, что положено говорить в случае возвращения столько лет спустя своему ребёнку, и потому вместо объяснений Вэй Юн спросила:       — Так… откуда у тебя шрам?       С первой встречи Вэй Ан Ю хотела и одновременно боялась узнать. Вэй Юань дотронулся до своей щеки, словно вспоминая. Он, так хорошо знающий «учителя Мо», избегал теперь смотреть ей в глаза. «Иногда ты совсем как твой отец: молчишь тогда, когда неплохо бы хоть словом обмолвиться», — Вэй Юн хотела уже повторить вопрос, но юноша всё же заговорил:       — На меня напали, когда мне было шесть.       Сколько же ещё ран ему оставили из-за неё? Да, несомненно, из-за неё и ненависти к её деяниям — за что ещё, как не за родительские грехи, могли мучить такого маленького? Вэй Юн нахмурилась:       — А что потом было? С тем, кто это сделал?       — Дядя Цзян сломал ему шею.       Если прежде и были сомнения, страх, что Цзян Чен был жесток к её сыну, что сам навредил ему или был равнодушен к его бедам, то теперь от них не осталось и следа. Вэй Юн невольно улыбнулась. Она присела на пол, похлопала по месту рядом с собой; Юань остался стоять.       Только теперь Вэй Ан Ю обратила внимание, что его левое запястье перевязано. Поранился? Нет, не бинт — лента. Некогда ярко-красная, а теперь тусклая, выцветшая от времени.       — Ты всё ещё носишь эту ленточку?       Отвернулся, одёрнул рукав; его щёки лихорадочно пылали. Стыдится чего-то? Быть может, своей невысказанной обиды, того же непонимания, с которым Цзинь Лин обвинял её в башне Кои? Ведь и ему хорошо известны негласные правила, гласящие: повстречав столько лет спустя свою мать, надлежит отнестись к ней с любовью и уважением. Вот только откуда и тому, и другому взяться так сразу?       — Ты, наверное, и не помнишь — совсем маленьким был. На горе Луан Цзан, перед боем, я отвела всех поглубже в пещеры, переждать битву. Ты привык, что вокруг тебя много людей, привык засыпать не только на моих руках, но в тот раз ты как знал… Не хотел меня отпускать. Вцепился в волосы — было больно, между прочим.       Он присел рядом, дотронулся до перевязанного запястья. По крайней мере, слушает; как подсказывал опыт, так внимательно прислушиваются лишь те, кто готовы по-настоящему услышать.       — Тебе нравились ленты, которыми я подвязывала волосы, — Вэй Юн запрокинула голову и тепло улыбнулась, вспоминая малыша в колыбели, — вот и решила подарить тебе одну, чтобы не плакал так громко. А ещё я тебе соврала. Понимала тогда, что вру, но по-другому бы сказать и не вышло.       Она замялась, не уверенная, что именно этого от неё ждёт Вэй Юань. Впервые с начала разговора он повернулся к ней, жадно ловя каждое слово. Вэй Ан Ю широко улыбнулась:       — Я сказала, что скоро вернусь, а задержалась так надолго. Прости.       Юноша медленно вдохнул раз, другой — и вдруг из его глаз рекой хлынули слёзы. Он кинулся навстречу, стукнулся лбом о плечо, но не отстранился, лишь сильнее сжал её в объятиях. Вэй Юн обняла его, ласково взъерошила волосы:       — Ну тихо, тихо: ты ведь уже такой взрослый.       — Не ко всем, — Вэй Юань прошептал это едва слышно, но она вздрогнула, понимая, о ком он вспомнил в этот миг, — возвращаются их погибшие матери.       В шелесте листвы, в шуме ветра отголоском прозвучало со дна памяти имя сестры. Вэй Ан Ю крепче прижала к себе заплаканного сына:       — Знаешь, когда я уходила из башни Кои, Цзинь Лин проклинал меня. Не за родителей — за тебя. За то, что оставила. Что сразу же не призналась.       — Ты не хотела, чтобы мне навредили? Так, как говорит Цзэ У Цзюнь?       На миг захотелось кивнуть, подтвердить, что так оно и есть. Но Вэй Ан Ю не хотела лгать. Не ему. Не сейчас.       — У тебя без меня была достойная жизнь, семья, принявшая несмотря ни на что; вы с Цзинь Лином, кажется, настолько близки, что больше беспокоитесь не за себя, а друг за друга! Скорее, я боялась, что встану между вами. Что тебе придётся выбирать между мной и ними — врагу не пожелаешь такого выбора.       Больше Юань не плакал: притих, прижавшись к плечу щекой. «Да, ты на удивление легко принимаешь столь многое, — Вэй Юн погладила сына по голове, — тебя, видно, без меня прекрасно воспитали».       — Мне почти сразу показалось… с первой встречи. Но дядя уверял, что ты не могла вернуться, что мне кажется.       «Немудрено: он и боялся-то наверняка того же, что я. Что тебе придётся выбирать — и что выберешь ты свою мать, а не его. Если тебя любит, если ценит — точно боялся».       — Если бы ты могла что-то изменить тогда, если бы могла остаться со мной… ты бы изменила?       Нет, не только что придумал Вэй Юань этот вопрос: то слова не юноши, а ребёнка, который плакал от боли, пока целитель протирал травяным настоем глубоко порезанную щеку, который гадал, весь ли мир его ненавидит или найдутся в нём добрые незнакомцы.       — Не-а. Оставила бы всё, как есть.       Юноша удивлённо вскинул голову.       — Сам подумай: разве плохо тебе сегодня, прямо сейчас? — Вэй Ан Ю ободряюще похлопала его по плечу, — Кто его знает, как бы всё сложилось… Может, со мной рядом ты был бы более одиноким, чем теперь, и мучился не в пример больше. Что толку жалеть! Бьюсь об заклад, и у тебя, и у меня хорошего тоже было немало.       Кажется, он задумался о чём-то       — Ты права, — он улыбнулся, а затем с явным усилием добавил, — мама.       Того и гляди, снова расплачется, или, чего доброго, пустит слезу она сама; Вэй Юн поспешила хитро сощуриться и сморозить глупость:       — Скажи-ка, А-Юань: тебе сложно говорить это оттого, что меня не было столько лет, или оттого, что тело и голос у меня теперь мужские?       Юноша тихо засмеялся, прикрыв рот ладонью, и вдруг осёкся, взглянул ей за спину. Вэй Юн обернулась: никого, и облегчённо выдохнула. Не хватало ещё, чтобы их заметил кто-то из членов ордена.       — Я подумал: было бы здорово, если бы папа тоже был здесь. Тоже поговорил со мной.       Сказать? Нет. Хватит с него на сегодня потрясений. Да и невежливо было бы с её стороны вот так выдавать чужую тайну. Вэй Ан Ю протянула руку, положила её сыну на плечо:       — Знаешь, я уверена, что однажды это случится. Когда он будет готов, конечно.       Она не сводила пристального взгляда с дверей за плечом Вэй Юаня. Интересно, Лань Чжань сейчас слышит, или припомнил то самое правило из бесчисленного списка, гласящее, что заклинателям и адептам Гу Су Лань подслушивать недопустимо?

***

      То и дело Лань Чжань оглядывался к двери, за которой скрылись Вэй Юн с сыном, прислушивался к каждому звуку, готовый сорваться и бежать на помощь. Встревожен — кому, как не брату, это подметить. Лань Си Чень, перечитав ещё раз, отложил в сторону письмо:       — Полагаю, Вэй Юаню всё же лучше остаться в Облачных Глубинах: в дороге он будет один, может произойти несчастье. Его хорошо знают здесь, и я не думаю, что найдётся во всём ордене тот, кто позволит ему пострадать.       Брат не ответил: насторожен, как сторожевой пёс, а рукава белоснежных одежд неподобающим образом измяты. Лань Си Чень дотронулся до его плеча:       — Ты боишься, понимаю. Но уверяю тебя: мало кто посмеет навредить воспитаннику Цзян Вань Иня и твоему ученику.       — И ещё меньше, — бесстрастное лицо чуть заметно дрогнуло, — пожелает навредить моему единственному сыну.       Лань Си Чень вздрогнул и чуть нахмурился: ему показалось, что он ослышался.       — Ты столько позора вынес из-за этой женщины, и теперь хочешь снова пожертвовать собственной честью? Объявить, что имел все эти годы незаконнорождённого сына? Я не меньше твоего беспокоюсь о нём, но подобная ложь уже за гранью допустимого, брат!       Многое ему хотелось высказать в захлестнувшем вихре старой обиды на ту, из-за которой Лань Чжаню пришлось перенести столько боли; он не знал противоядия, способного защитить ранимую душу брата от этой отравы, от вечного стремления защищать ту, кто и на миг не постарался пойти ему навстречу, недостойную…       Но понимание, что Лань Чжань не лжёт, пришло быстрее.       — О, небеса.       Лань Си Чень прикрыл глаза рукой: слишком много безумств за сегодняшний день его просили принять. Когда он вновь обратился к умолкшему брату, в его словах не было укора — лишь усталая тревога:       — Пусть даже так, и всему миру ты готов сказать; а Вэй Юаню?       И снова — без ответа. Находясь сейчас внутри вместе с братом, Лань Чжань всем сердцем, всей душой пребывал снаружи, рядом с мальчиком.       Рядом с ней.