Чёрный нефрит

      В храме предков было множество имён — память обо всех многочисленных поколениях семейства Цзян — но лишь последние отдавались в сердце давней болью. Те, кто был прежде, были незнакомы Вэй Юн; но те, кто воспитал её, те, кто были её семьёй, безмолвными призраками возникали за спиной. Она знала: стоит обернуться, и наваждение развеется, точно дымок над зажжёнными благовониями. Они ушли туда, где их не настичь, слишком давно. Остались лишь воспоминания о былом, порою, как теперь, непомерным грузом ложащиеся на плечи.       Теперь бы они, верно, даже не узнали её.       Отгоняя тоску, Вэй Юн улыбнулась, как если бы пришла поприветствовать их, ещё живых, и почтительно склонилась, когда заметила странность, которой поначалу не придала значения. Простая табличка с именем, на отдалении от остальных, показалась таким же видением, как ощущение чужого присутствия. Вэй Юн озадаченно моргнула раз, другой, даже склонилась поближе к табличке, уверенная, что обозналась, и то была лишь игра теней. Но и вблизи иероглифы остались прежними, складываясь в то же самое имя — её собственное.       Потрясённая, она пропустила момент, когда за спиной раздались шаги, и в дверях за её спиной показался Цзян Чен. Вэй Ан Ю могла вообразить, какой силы гнев сейчас придётся испытать на себе, сколько последует требований сейчас же покинуть не только храм, но и Пристань Лотоса. Прежде чем весь этот поток успел обрушиться на её голову, Вэй Юн указала на табличку со своим именем и недоумённо развела руками.       Цзян Чен дёрнулся, едва заметно скривил губы:       — Твоему сыну нужно было место для скорби.       — А тебе? — лишь бесконечным удивлением Вэй Ан Ю смогла бы объяснить свою искренность.       — Такие, как ты, никогда не умирают так просто. Я лишь надеялся, что тебе, пусть бы даже ты нашла путь обратно, хватит ума не тревожить прошлое.       «Ты не сомневался, — отметила про себя Вэй Юн, — ни минуты ты не верил, что я ушла навсегда. Вот и поставил, чтобы подвести черту, не так ли? Чтобы и себе, и А-Юаню сказать: она никогда не вернётся».       Самое разумное объяснение, пусть и самое горькое, следовало признать за истину. Уйти с Лань Чжанем, тем, кто готов её принять. Шаг в сторону, ещё шаг — они поравнялись в дверях, ещё совсем немного. Шаг — Вэй Юн стиснула зубы и остановилась рядом, в паре шагов за спиной неподвижно замершего названного брата.       — А ведь это ты назвал А-Юаня Сы Чжуем.*       «В самом ли деле ты до сих пор меня ненавидишь?»       — Ошибаешься: имя ему дал наставник, а не я.       Вэй Ан Ю взглянула через плечо на Лань Чжаня, и невольно улыбнулась: «Выходит, ты, не зная, что перед тобой твой собственный сын, всё же был ему достаточно близок, чтобы малыш Юань принял это имя». После этого она перевела взгляд на Цзян Чена и чуть прищурилась:       — А ты не возразил.       В ответ Цзян Чен поморщился; меж бровей пролегла глубокая складка. Как же часто он вот так хмурится; а изменилось ли что-то с тех времён, когда они ещё могли сказать, что никогда не поднимут мечи друг на друга? Он сжимал и разжимал кулаки, шумно дышал — и молчал. Вэй Юн тоже видела ту пропасть, что разделяла их теперь, и не знала, стоит ли подходить к краю в попытке вновь дотянуться.       — Тебе не следует находиться здесь.       — Почему же? Я пришла не затем, чтобы посмеяться, и не затем, чтобы тебя потревожить. Давно, очень давно, здесь был и мой дом тоже.       Что толку сейчас в разговорах? Как будто её упрямый брат способен простить то, что и она не до конца сумела принять. Вэй Ан Ю поспешила навстречу Лань Чжаню.       — Очень давно, — вонзился меж лопаток хриплый полушёпот, — были живы мои родители. А ещё у меня были две сестры, которых я поклялся защищать, едва научился держать меч.       Она остановилась, поражённая тем, что эти слова, витавшие в воздухе, всё же прозвучали. Никогда, с самого детства, Цзян Чен не мог признаться, где болит. Он стискивал зубы, закусывал губу, но ни разу не припоминалось, чтобы выговорил вслух: «Мне больно», а лучше «Я разбил коленку и мне тяжело идти». И всё же это сказано — слишком длинно, слишком связно, чтобы допустить ошибку.       — Отец… как часто он восхищался тобой, как твердил, что я должен защищать и поддерживать тебя.       Невольная усмешка скользнула по губам:       — Сложно об этом забыть. Тебе едва шесть лет было, а уже лез в драку с каждым деревенским псом, лишь бы… — Вэй Юн осеклась. «Лишь бы отец похвалил тебя», — не лучшее, что можно бросить в лицо, когда и без того ступаешь по тонкому льду. Хуже было бы только вымолвить то, что теперь, по прошествии лет, казалось почти очевидным: Цзян Фэн Мянь был бы счастлив, если бы наяву сбылся один из кошмаров его супруги, и они с Цзян Ченом вздумали бы пожениться.       Осторожнее. Нет, Лань Чжань не позволит убить её, да и не верилось до конца, что теперь, столько лет спустя, Цзян Чен способен броситься в бой с прежней яростью: то, что полыхало тогда, теперь едва тлело.       Нужно погасить огонь, а не раздуть снова.       — Я хотела сказать кое-что перед тем, как уйду отсюда: всё никак не могла припомнить, а сейчас сообразила. Спасибо тебе.       Он вновь поперхнулся на полуслове, как если бы ждал криков и ответных обвинений — всего того, что было много лет назад, незадолго до её гибели. Почудилось на миг шипение, как если бы плеснули водой на раскалённое железо.       — Ты забрал А-Юаня с горы Луан Цзан; отстоял его перед другими кланами. Я слышала: тебя обвиняли, будто в твоих руках не ребёнок, а демоническое отродье. А ты… Ты защитил его. Так же, как пытался защитить меня.       Последние слова дались с усилием; Вэй Юн всеми силами скрывала волнение. Поймёт ли Цзян Чен, как много это значит, или примет за пустую болтовню, которой здесь давным-давно не место и не время? Может, ей стоило бы поспешить сейчас и убраться как можно дальше, а не испытывать судьбу. Может, и та самая табличка — лишь милость, проявленная к А-Юаню, а вовсе не знак, что ей готовы вновь протянуть руку.       — Он и Цзинь Лин, — глубокий, свистящий вдох, точно через силу, — были последними, кто остался.       Цзян Чен круто развернулся и направился к озеру. Он не звал её за собой, не оборачивался, и всё же Вэй Юн, жестом попросив Лань Чжаня не идти за ней, поспешила следом. Сейчас отчего-то хотелось быть такой же, как в детстве — назойливой и бесцеремонной, способной разогнать даже самые мрачные думы. Когда она в последний раз могла стоять рядом с ним, не боясь удара? Как так вышло, что они снова здесь? Она наклонилась, поболтала рукой, слегка тревожа воду. Закусив губу, точно конь — удила, Цзян Чен не говорил ни слова. Нарушать тишину пришлось Вэй Юн.       — Здесь всё совсем не так, как я помню.       Цзян Чен фыркнул и отвернулся; Вэй Юн же приободрилась: ей не сказали убираться, не замахнулись для удара. Лишь в этих коротких «не» оставалась слабая надежда, что она не ошиблась, что обыкновенная табличка с её именем что-то значила и для него.       — Но кое-что как раньше. Вон то дерево, и озеро, и дальняя пристань — совершенно такие же, как ни смотри, не найдёшь никакой разницы, — она запрокинула голову, глядя вверх, на сонные, величественные облака в стремительно темнеющем небе. — Не всё, что было, ушло насовсем.       На названного брата она почти не смотрела, как и он не поворачивал лица в её сторону, и потому лишь показалось, что промелькнула на его губах усталая улыбка, краткая, точно солнечный проблеск среди штормового неба.       — Может, — Цзян Чен опустил голову, разглядывая землю у их ног, — и в самом деле не всё.