Trapped

      Сокджин разговаривал с Чонгуком, медленно, но верно вынуждая того поддерживать диалог. Правда все еще оставалось неясным, как много альфа помнил о себе и своей жизни до того, как одичал, но с каждым новым днем он все больше и больше походил на человека. Вначале он с большего просто повторял слова за Сокджином. Например, Джин говорил: «Я голодный, а ты голодный?», и Чонгук кивал и повторял: «Голодный», а потом вставал, чтобы отыскать чего-нибудь перекусить. Или Сокджин говорил: «Слезь с меня, мне нужно пописать», и Чонгук дулся, смотрел грустно-грустно и повторял: «Слезь?», да так жалостливо и печально, что Джин почти сдавался и готов был остаться лежать и дальше, пока его мочевой пузырь не взорвется, но здравый смысл побеждал, и омега уверенно настаивал: «Да. Слезь. Или ты хочешь, чтобы я обоссал тут все вокруг, и мы спали в мокрых вонючих одеялках?» — и Чонгук дул губы, но убирал руку с Джина и позволял ему встать.       А Сокджин продолжал терпеливо выманивать из него слова, задавал вопросы и заставлял Чонгука вспоминать те из них, которые тот знал сам. Джин предлагал Чонгуку на выбор, что бы тот хотел съесть из тележки еды, которую каждый день притаскивал Хосок, и когда альфа пытался взять желаемое или просто указывал пальцем, омега игриво утанцовывал от него подальше в сторону и напоминал использовать слова, пока тот не сдавался и не ворчал: «Я хочу курицу» — угрюмо и обиженно. На что Сокджин радостно отвечал: «Хорошо, я все равно хотел картошку», протягивая Чонгуку его еду.       Прогресс развивался медленно еще и потому, что Чонгук возвращался к своей животной сути и диким инстинктам каждый раз, как в комнату приходил Хосок.       — Послушай меня! Мы любим Хосока, — Сокджин пытался напоминать ему это ежедневно, когда Чонгук рычал и бросал недоверчивые взгляды в сторону беты. — Хосок кормит нас и содержит наше гнездо в чистоте, чтобы мы не валялись в наших собственных выделениях.       На последних словах омеги Хосок кривился от отвращения. Короче говоря, вроде-как-более-менее-человек Чонгук имел тенденцию превращаться в рычу-на-все-что-хочу Чонгука, как только Хосок оказывался в комнате, а когда он уходил, альфа жестко трахал Сокджина, заново подтверждая на него свои права. Сокджину разве что и оставалось, что закатывать глаза и смиренно подставляться, ибо чем быстрее он даст Чонгуку засунуть в себя его узел, тем быстрее они смогут вернуться к практике речи.       — Почему ты так с Хосоком? — спросил однажды Сокджин, когда сидел на узле Чонгука. Если Джину удавалось не дать Чонгуку провалиться в сон, то эти минуты сразу после секса просто идеальны, чтобы развести альфу на разговор и получить у него ответы. Альфа был слишком насытившимся, чтобы угрюмо хмуриться или упрямиться, а Сокджин умело выискивал преимущества во всем.       — Запах, — ответил Чонгук. — Не доверяю ему.       — Он — бета, — Джин пожал плечами. — Он пахнет бетой. Он тебе не угроза.       Зарычав, альфа покачал головой:       — Пахнет, как плохой альфа.       Плохой альфа? Сокджин на Хосоке мог унюхать запахи только обитателей дома. Тэхен, Чимин и...       — Ты это о Намджуне? — предположил Сокджин и тут же замолк, так яростно и дико зарычал Чонгук на это имя.       — Эй! Ээй, — Сокджин ласково успокаивал альфу. — Все хорошо. Его здесь нет. Только ты и я, здоровяк. Тише. И почему он тебе так не нравится? Потому что он тебя здесь запер?       Чонгук отрицательно покачал головой, не глядя на омегу.       — Он сделал что-то перед тем, как запер тебя?       Проскулив, Чонгук слабо кивнул.       — Плохой, — повторил он. — Плохой, плохой, плохой.       — Можешь рассказать мне, что он сделал? Почему он такой плохой?       Чонгук плотно зажмурил глаза, его лицо исказилось от боли и скорби.       — Огонь, — вырвалось из его рта ломанно и грубо.       — Намджун устроил пожар? — переспросил Сокджин. Если это правда, значит, что именно Намджун был ответственен за смерть всей семьи, его целой стаи.       — Они погибли, — скорбно выдавил Чонгук, полный страдания. — Они все погибли.       После этого Сокджин прекратил свои расспросы и принялся утешать своего альфу, сцеловывая его боль. Он избегал этой темы несколько дней, не желая разрушить прогресс Чонгука, расстроив его тяжелыми воспоминаниями об убийстве всей его семьи. И Чонгук делал хороший прогресс.       Он начал составлять предложения, пусть даже и коротенькие, ему все лучше и легче давалось общение, они могли беседовать столько, сколько того хотел Сокджин. Джин был удовлетворен и всем своим видом старался это показать. Он флиртовал с Чонгуком, поддразнивал его. Награждал его поцелуями, прикосновениями и ласковыми словами. Обнимался с ним и нежно перебирал его волосы, когда они лежали вместе в гнезде.       И все же, какого бы прогресса они не достигли, альфа возвращался к своей полурычащей сути, как только Хосок приходил в комнату позаботиться о них. Каждый день, как только дверь открывалась, Чонгук отводил Сокджина в дальний угол комнаты, а сам становился перед ним, закрывая омегу от Хосока. Сколько бы Джин не рассказывал бете о достижениях Чонгука, все без толку, а от того и досадно, потому что Хосок был совершенно убежден, что Сокджин все это выдумывал. Он смотрел на него с жалостью, пока омега отчаянно пытался рассказать ему о том, как они с Чонгуком разговаривали этим утром о завтраке. Сокджин пытался объяснить, как словарный запас Чонгука возвращается совсем непредсказуемо — например, как этим утром альфа не мог вспомнить слово «бекон», поэтому он сказал Джину, что ему больше нравится «хрустящее мяско», а затем обиженно надулся, когда омега ухахатывался с него, но с каждым днем он делает все больше успехов. Он пытался объяснить, что Чонгуку думается лучше, когда он расслаблен и счастлив, и что рычит он только когда Хосок здесь, и то только потому, что он взволнован и нервничает. А все что в свою очередь видел Хосок — тот же одичалый альфа, за которым он уж сколько лет прибирался.       — Не питай иллюзии, — посоветовал Хосок. — Статистка говорит, что вервольфам почти невозможно поправиться и вылечиться от их одичалости уже после пары недель в таком состоянии. Чонгук живет одичавшим гораздо дольше.       — Но он поправляется! — упрямо настаивал Сокджин.       — Просто... не ожидай от него слишком много, — грустно ответил Хосок. — Я не думаю, что это честно по отношению к вам обоим.       Затем он бросил последний взгляд в сторону рычавшего Чонгука, что медленно крался между бетой и омегой, закрывая последнего собой, защищая и оберегая. И выглядел он сейчас скорее как дикое животное, нежели как человек. Хосок покачал головой и оставил их.       Позже, когда они с Чонгуком обнимались вместе в их гнезде, насыщенном теплым запахом Чонгука, Сокджин спросил:       — Я правда много от тебя требую?       Чонгук не торопился отвечать, и Сокджин почти перестал надеяться на ответ, но альфа отозвался, мягко и печально:       — Я стараюсь.       — Я знаю, что стараешься. Я знаю.       — Мне нравится стараться, — продолжил Чонгук. — Я хочу стараться.       — Ты не обязан, — Джин поджал губы. — Не надо для меня, не надо, если тебе слишком тяжело.       — Тебе нравится, когда я говорю, — просто сказал Чонгук. — Мне нравится делать тебе хорошо, — объявил альфа со всей страстью.       — Да, ты прав, — согласился Сокджин. — Мне нравится, когда ты говоришь, когда ты показываешь, как много ты думаешь.       Он затих на пару мгновений, подбирая правильные слова:       — Беты, они думают, что ты опасен. Они думают, что если они выпустят тебя из комнаты, то ты навредишь людям. Если мы сможем показать им, что тебе лучше, я думаю, они могли бы выпустить тебя отсюда.       Чонгук яростно закачал головой:       — Он не выпустит, не выпустит, — запротестовал он. — Он закрыл меня тут, потому что я злился на него. Я злюсь на него. Он не даст мне выйти.       — Ты говоришь о Намджуне, не о бетах, — подметил Джин. Чонгук тут же зарычал на имя Намджуна, но оборвал сам себя, спохватившись. Сокджин был горд, потому что они много работали над тем, чтобы Чонгук использовал слова вместо рыка, даже если ему что-то не нравится.       — Неважно. Они его.       — Я так не думаю, – возразил Сокджин. — По крайней мере, не стая. Я думаю, если они узнают, что тебе уже лучше, они позволят тебе выйти, хочет того Намджун или нет.       Чонгук бросил на Сокджина скептический взгляд.       — Просто... сделай это для меня, хорошо? — попросил Сокджин. — Можем попробовать показать Хосоку в следующий раз, как он придет?       Чонгук нахмурил брови.       — Ты хочешь уйти, — проговорил альфа. — Почему? Я могу делать тебе хорошо. Я могу стараться больше.       — О, Чонгук, нет, — ответил Сокджин. — Я не хочу покидать тебя. Я хочу, чтобы мы оба вышли из этой комнаты. Вместе.       Чонгук выглядел неубежденным.       — Ты же знаешь, что я — твой, и неважно, что случится, Чонгук, – Джин положил свою руку поверх ладони Чонгука, покоящейся на его животе. — Мы твои.       Чонгук крепче обхватил Сокджина, прижимая его к себе ближе, ласково водил носом по шее Джина, заставив того затаить дыхание.       — Мое, — удовлетворенно проурчал альфа.       Сокджин кивнул и пообещал:       — Всегда.       Чонгук больше ничего не сказал, а просто мягко держал омегу в своих крепких объятиях и нежно целовал его всю оставшуюся ночь.