Et id quoque etiam transeat

Как бы сильно ты ни пытался избежать прошлого, рано или поздно оно нагонит тебя, вмажет по темечку, забросит в багажник ржавой колымаги и увезет обратно. — Это потрясающе, малыш. Ничего вкуснее я еще не ел. Питер обнимает его со спины и целует в шею влажными губами. Стайлз закатывает глаза, продолжая помешивать рагу в сковородке. Обычное, черт подери, рагу. — Не пизди, Питер. — Твой очаровательный грязный рот сводит меня с ума, — смеется Хейл и опять целует. На этот раз через футболку в плечо. Стайлз сдерживает глупый порыв податься всем телом к нему, когда Питер отступает и садится за стол. Это все еще странно. Странно готовить для Питера на их кухне, странно засыпать и просыпаться рядом, планировать общие выходные и ходить вместе за покупками в супермаркет. Но Стайлз понемногу привыкает к этому. По крайней мере, очень сильно старается. Питер тоже. Они вообще молодцы. Наверное. Стайлз ставит перед Питером тарелку и садится напротив. Он не знает, когда успел свыкнуться с подобной обстановкой. Когда сменил холодное пиво на красное вино, а чипсы на овощное рагу. Все дело было в Питере. Он не действовал навязчиво, скорее, даже осторожно, но Стайлз все чаще ловил себя на мысли, что становится частичкой мира Питера. Снова. Он ведь и раньше был этой частичкой. Он и раньше тонул в Питере, как масло в сливочном соусе, становился Стайлзом, который не совсем Стайлз. И это не то чтобы плохо. В смысле. Это ведь нормально, когда находишься в отношениях? Меняться ради того, кто дорог, подстраиваться, потому что это (почти) не трудно. Вероятно, да. Стайлз не хочет задумываться. Тактика «плыть по течению» сейчас у него в фаворите. Потому что так проще. А Стайлз устал усложнять. Они едят молча. Стучат только вилки о тарелки и бокалы о стол. Стайлз до сих пор не знает норму в вине, поэтому уже через два полных бокала чувствует, как у него кружится голова. Ну и насрать. Стайлз подставляет бокал, чтобы Питер опять наполнил его вином. Хейл приподнимает брови, но все же выполняет немую просьбу. Лишь через несколько глотков Стайлз замечает, что Питер пристально и внимательно смотрит на него, наморщив лоб и скрестив пальцы на столе. — Что? — не выдерживает, раздраженно вздыхая и дергая бровями. — Это всего лишь вино, Питер. Вытирает ладонью рот, откидывается на стуле и глазеет в ответ. Манеры, Стайлз, где твои манеры, — подъебывает внутренний голос голосом Питера. Стайлз успешно посылает его на все четыре. Питер не тушуется ни на грамм. Прищуривает серые стылые глаза, хмыкает, качая головой. — Малыш, ты же знаешь, как я терпеть не могу серьезные разговоры. — Серьезные разговоры о вине? Ты в край ебнулся. Питер фыркает, наклоняется вперед. Берет салфетку и мнет ее длинными красивыми пальцами. — Дело не в том, что ты совсем не умеешь пить, — усмехается Питер, но глубокая складка бороздит кожу между бровями. Он поднимает на Стайлза серьезный взгляд. Его губы не сохраняют и подобие улыбки, когда он говорит: — Дерек вернулся в город. Подумал, тебе лучше узнать об этом от меня. Прошлое очень редко по-настоящему остается прошлым. Ржавая колымага все время катится за тобой следом, как бы отчаянно ты ни пытался не оборачиваться через плечо. Хотя и слышал, слышал почти ежесекундно шорох потрепанных шин по шершавому асфальту. Слышал, как скрипит ржавый багажник беззубым ртом. Почти чувствовал ворсистую, колючую обивку под оголенной спиной. Стайлз снова пьет. Он не хочет накидаться, ясное дело, нет. Ему просто нужно занять дрожащие руки. Ему просто жизненно необходимо отвести взгляд. Ему просто нужно сделать вид, что его жизнь сохраняет хоть капли нормальности в мириадах не-. — Ясно. Стайлз почти доволен своим тоном. Питер не отрывает от него прямого, испытующего взгляда. Переплетает пальцы, упираясь локтями в стол. Интеллигент Питер и локти на столе. Стайлз бы расхохотался, но ощущение, что в гортани застрял булыжник размером с Марианскую впадину. — Если хочешь… — Не хочу, Питер. Я не хочу об этом разговаривать, думать, я и слышать об этом особо не хотел. И на этот раз Стайлз не врет. Он не желает опять проваливаться во все это. Все пройдет, да, Дерек? Надеюсь, что у тебя прошло. А Стайлз вот внутри, как рифленая карта: выпуклая, шрамированная, с многочисленными горбами и впадинами, с гнилыми рельсами и сошедшими из них поездами. Конечная остановка. — Я имел в виду — если хочешь встретиться с ним, — говорит Питер. Лучше бы он молчал. Стайлз вздергивает брови. Диафрагма сдавливает грудь тугими, холодными кольцами. Что за бред, Питер? — Ты что несешь? Питер на миг прикрывает глаза. Веки напряжены, а лоб покрывает сетка морщин. Он выглядит смертельно усталым. И, наверное, впервые на свой истинный возраст. — Поверь, если бы у меня был другой выход, я бы не стал даже предлагать тебе это. Я просто хочу, чтобы ты был готов к тому, что Дерек вернулся. Чтобы… — Не броситься к нему в радостные объятия? Взгляд Питера делает почти физически больно. И Господи. Почему ты не умеешь вовремя прикрыть рот, Стайлз. — Прости. — Я знаю, что ты не стал бы, малыш, — Питер мягко улыбается, но глаза остаются невероятно усталыми. Стайлз проглатывает: Это ты виноват. Ты сделал это с нами. Ты виноват во всем дерьме, что происходит. Если бы ты не исчез, потому что струсил, если бы не вернулся, если бы смог оставить меня в покое. И еще много таких «если». Стайлз отказывается видеть свою вину. Оказывается, это просто винить всех вокруг, когда в душе так херово, что хоть вой во всю глотку. — Вот и незачем продолжать этот хуевый разговор. Ешь мою стряпню. Ты же говорил, что вкусно. И давай сделаем вид, что ты ничего не говорил, а я ничего не слышал, окей? Питер поджимает губы. Нижняя все еще блестит от вина. — Я не сказал, что договорил, Стайлз. — А я сказал, что… — Послушай, это очень серьезно. То, что я собираюсь тебе сказать. Давай представим, что мы взрослые люди и постараемся… — Отвали, Питер. Постараемся что? Обсудить ситуацию? Сделать вид, что все нормально? Мы притворяемся уже несколько месяцев, что все охуенно. Зачем портить иллюзию? Стайлз замечает, что стоит на ровных ногах только тогда, когда Питер смотрит на него снизу-вверх. У него гипервентиляция легких. Стайлз дышит-дышит-дышит, потому что ему кажется, что если перестанет — то тупо задохнется. — Долго же ты держался, — устало хмыкает Питер, качает головой. Надавливает пальцами на глазные яблоки. — Мы держались, ясно? Ты тоже молчал. Молчал о Дереке, о нас с ним, о том, что я чувствую, что ты, блять, чувствуешь. Ты же чувствуешь, Питер. Чувствуешь, какая херня творится между нами. — Я виноват, прости. Я слабак, потому что не смог отпустить тебя. Ты поэтому злишься? Да. Стайлз натурально закипает от злости. Он стискивает руки в кулаки. — Я злюсь, потому что ты, ублюдина, свалил, не сказав мне ни слова, оставил с такой дырой в грудине, что кулак поместится, а потом вернулся и решил, что все может быть, как прежде. — Ты злишься потому, что я забрал у тебя Дерека. Просто признай это. Ты ведь хотел поговорить о чувствах. Так давай. Я весь внимание. Питер говорит это, и у него не дергается ни единый мускул на лице. Его спокойствие аномальное. Фарс. Стайлз сжимает руки в кулаки. Он хочет ударить Питера. Стайлз вообще не фанат решать конфликты драками. Но сейчас ему катастрофически хочется что-то разрушить. Разрушить так, как рушится его гребаная жизнь. Но проблема в том, что он не сможет навредить Питеру. Никогда не мог и сейчас не сможет. — Спасибо за ужин, — охрипшим голосом отвечает Стайлз и уходит. Уходит, потому что это кажется ему единственно правильным решением в происходящем дерьме. Слышит, как стучит стекло бокала, как вино соприкасается с прозрачными стенками. Питер и не пытается его остановить. Он взрослый и умный, он понимает, что Стайлзу нужно время, чтобы остыть. А Стайлз глупый малолетка, поэтому он может позволить захлопнуть за собой дверь так, что стекла звенят.

***

Стайлз не любит лофты. Он не любит все эти хай-теки, модернизмы, когда квартира похожа на кусок мертвого железа. Нет жизни в таких стенах, и тепла нет. Дверь у Дерека из этого мертвого железа. Стайлз считает до ста или, может, больше. Он считает и смотрит на холодный пласт перед глазами. Он считает до ста и больше и думает о том, какой Питер мудак, а он — безвольная тряпка. В правом кармане он стискивает кулак, в кулаке — гребаный адрес, написанный ровным и аккуратным почерком Питера. Хейл свалил с утра пораньше. Забрался в кровать — весь прохладный, с влажными после бритья щеками и поцеловал легко, почти целомудренно. Стайлз по-прежнему дулся, но лениво шевельнул губами в ответ. Питер не стал углублять поцелуй. Чмокнул в щеку и сказал, что оставил ему кое-что на кухонном столе. Ему повезло, что он удрал, иначе Стайлз засунул бы ему эту записку в рот и заставил сожрать. Но Питер ушел, а Стайлз — безвольная тряпка. А дверь Дерека из мертвого железа. Стайлз стучит по нему, и звук кажется таким громким, словно он звонит в колокола. Он морщится и трет виски. Зачем ты вообще пришел. Это глупо, черт подери. Глупо и неправильно, в конце концов. Но Стайлз никогда не был правильным. И сбежать все равно не получается, потому что дверь открывается. Потому что в дверном проеме появляется хмурый Дерек, и Стайлза разбивает микроинфарктом за микроинфарктом. Он не думал, что смотреть на другого человека может быть физически больно. Не так, как тогда тебе ломают фаланги пальцев или дробят коленные чашечки. Это как если бы в теле переломали все до единой кости. Это как если бы тело бросили под поезд, и ты чувствуешь, как рвутся мышцы и сухожилия и лопаются, будто воздушные шарики, внутренние органы. Дерек не выглядит удивленным. Он скорее усталый и заебаный. Глаза кажутся тусклыми, как погасшие лампочки. Губы плотно сжаты, а между бровей хмурая складка. А еще он красив, чертовски-блядски-недопустимо красив. Даже такой вот — выжатый, с темными тенями под глазами и бледным лицом. Стайлзу душу рвет в клочья. Втайне он надеялся, что Дереку хуево. Да, черт подери, Стайлз мечтал о том, чтобы он тоже мучился, чтобы ему было точно так же больно. Но сейчас, когда он смотрит на разбитого Дерека, легче не становится. Наоборот. Карма тут конкретно промазала. Проклятье. Не может быть «хорошо», когда желаешь зла другому. Простая аксиома, пора бы уже и запомнить. — Я лучше пойду. Да, Стайлз. Лучше вали. Пока не стало еще хуже. Если это вообще возможно. Если есть еще «хуже», чем это, когда ощущение, что грудную клетку к чертям выламывают. — Не уходи. Стайлз зажмуривается. Кусает губу. Слова Дерека нагоняют его на лестничном пролете, будто бы вмазываются между лопаток, и от этого удара даже колени подгибаются. Или подгибаются от звука родного-чужого голоса, Стайлз чхал разбираться. — Не зря же пришел. Зря, Дерек, зря, черт бы тебя побрал. Стайлз медленно разворачивается. Дерек ждет его в дверном проеме. Выражение лица абсолютно пустое и безразличное. А чего он ждал? Объятий и поцелуев? Ха, блядь. Он ступает несколько неуверенных шагов обратно, словно босиком по битому стеклу шагает. Делает такую же безразличную мину и останавливается перед Дереком. Плевать, что в груди все кровью харкается. — Мне адрес Питер дал. Это звучит, как оправдание. И как упрек. И как попытка уколоть. Я теперь с ним, посмотри, и если бы не твой горячо любимый дядя, ради которого ты и попал во все это дерьмо, меня бы здесь не было. Дерек и бровью не ведет. Дергает подбородком, кивая. Отступает, пропуская внутрь. Стайлз давит порыв сбежать. Давай, яйца в кулак, и покончи с этим раз и навсегда. Он уверенно шагает внутрь, старательно избегая прикоснуться к Дереку даже рукавом куртки. Скользит пустым взглядом по лофту, по таким же пустым стенам и потолку, по огромному окну, через которое открывается вид на серый город. — Уютно здесь у тебя, — язвит Стайлз. Фраза такая же пустая, как и он сам сейчас. Отличная (хреновая) погода. Нефть падает, фунт дорожает. Кстати, я тут пытался забыть тебя, но ничего не получилось. Заебись поговорили, да? — Зачем ты пришел? Фразы Дерека тоже не отличаются особыми изысками. Они будто сошли со страниц романа для девочек-подростков. Клише, чувак, мы одно большое, сплошное клише. — Не знаю, — пожимает плечами Стайлз. Он реально не знает. Зачем пришел, о чем вообще думал, чем руководствовался. Позже он спишет это на аффект, а пока смотрит куда угодно, но только не на Дерека. — Тебе Питер рассказал? — Дерек произносит это сквозь зубы. Стайлз нехотя (очень и очень хотя) поворачивает к нему лицо. Они по-прежнему стоят на ступеньках. Дверь нараспашку. Дерек заебаный, а Стайлз — ни черта не понимает. — О том, что ты в городе? Понятное дело, что он. И адрес тоже… Стайлз затыкается, потому что напряженные черты лица Дерека расслабляются. — Хорошо. Проходи. Дерек не обращает внимание на то, что Стайлз сконфужен. Окей, он в откровенном ахуе. Закрывает дверь. Стайлз вынужденно спускается по ступенькам. Останавливается, прячет руки в карманы, задирая подбородок, хотя иррационально хочется втянуть голову в плечи, спрятаться под капюшоном, исчезнуть по щелчку пальцев и оказаться дома, отмотать время назад и никуда не идти. Стайлз думал, что ему хватит сил. Он просчитался. Бывает, чего уж там. Стайлз просчитывается всю свою чертову жизнь. — Выглядишь дерьмово, — говорит Стайлз. Дерек хмыкает и складывает руки на груди. На нем обычная футболка. Серая такая, хлопковая, ничем не примечательная. Но даже этот кусок серой ткани кажется на Дереке чем-то идеальным, весь Дерек идеален, начиная от темных кругов под глазами и заканчивая обострившимися еще сильнее скулами. Стайлз ненавидит его за это. Опять хочется домой, к Питеру, прижаться, облапать, засунуть язык ему в рот. Он ведь тоже идеален, разве нет? Питер называет это эффектом замещения. Но ни хера он не знает, ни хера. Стайлз свободен. Он, блядь, свободен, и Дерек не имеет над ним власти. Вот поэтому и пришел, да, чтобы показать, что его не волнует тот факт, что Дерек в городе. Они поговорят, «как взрослые люди», и разойдутся мирно. Стайлз вернется к Питеру, потому что так будет правильно, а Дерек останется в своем неживом, холодном лофте. Один. Стайлз ведет плечами, отгоняя противный озноб. — А ты отлично, — отвечает Дерек. Спокойно так, без подъебки. Лицо горит, будто под кожей закипает кровь. — Питер заставляет меня кушать пять раз в день и гулять на свежем воздухе, — Стайлз закатывает глаза, неловко чешет затылок. — И пить витаминки какие-то сраные. Он хуже моего отца. Дерек снова хмыкает. Он усмехается, но уголки рта направлены вниз. Это возможно — улыбаться и грустить одновременно? Стайлз знает, что да. На себе проходил. — Он просто заботится о тебе. Стайлз хотел бы усмехнуться в ответ, но получается какой-то кривой оскал, будто у него лицевую мышцу заклинило. Иногда забота Питера вылезает боком. Однажды она вылезла Дереком, и чем все закончилось. — Ага, как мамаша-наседка, — отмахивается Стайлз. Поднимает на Дерека глаза, они встречаются глазами, и в груди клеммы горят к чертям. — Будем продолжать говорить о Питере или поговорим о чем-то другом? Дерек сжимает челюсти и хмурится. Жесты до боли знакомые. Будто и не было времени порознь. И это пугает, до дрожи просто. — Я не надеялся, что ты придешь, — говорит Дерек. Стайлз и сам на это не надеялся. — Было бы проще, если бы не приходил. — Да. Было бы проще. На миг прикрыть глаза и банально перевести дыхание, потому что ощущение, что задыхаешься. Стайлз впивается ногтями в ладони, стискивает пальцы в кулаки, которые так и не вытащил из карманов. У Стайлза спрятаны руки, у Дерека — скрещены на груди. Словно бы специально, чтобы увеличить расстояние, чтобы никаких прикосновений — случайных или нет, иначе все, прощай, здравый смысл. Сейчас, когда они не говорят о Питере, когда просто смотрят друг на друга, атомы воздуха словно бы заряжаются электричеством. Это ненормально. Ненормальна вся эта ситуация в целом. — Мне уйти? — спрашивает Стайлз. Его голос охрипший, будто глотка расцарапана в мясо. Стайлз крепче сжимает кулаки. В глазах Дерека что-то такое, что кислород выкачивает из груди. В мозгах все перепутано, перемешано, каша быстрого приготовления. Никакой ясности. Все в тумане, нечетко, больно, блядь. Больно видеть, слушать, смотреть. Даже находится здесь — больно. — Уйти, — кивает сам себе Стайлз. У него обжигает слизистую и в горле ком, который не проглотить и не протолкнуть. Стайлз плохо видит сквозь мутную пелену на глазах, когда идет к двери. Плохая затея. Чего Питер этим добивался. Стайлз вернется домой и разобьет ему рожу, все равно ведь исцелится. А Стайлза вот уже не исцелить никакими панацеями. И на диване пусть сегодня спит. Мудак. Но мысли о Питере вышибает из головы, когда ладонь Дерека опускается на предплечье. Когда он дергает на себя, и Стайлз впечатывается своим телом в его тело. Они замирают одновременно. Застывшие, трудно дышащие, словно воздух выкачали, и вокруг только вакуум, вибрирующий от напряжения купол. Стайлз упирается кулаками в дерекову грудь, а пальцы Дерека сжимают куртку у него на боках. Ему страшно поднять глаза. Просто пиздец страшно. Ему страшно пошевелиться. Ему страшно открыть рот. Этот страх не поддается контролю, он огромный и глаза его — тоже. Дерек пахнет так, что внутренности жгутом скручивает, и ноги подгибаются. Ничего особенного — гель для душа и порошок, но Стайлза от этого запаха вставляет, как от наркоты. Что ты делаешь, — хочется заорать ему в лицо. Да много чего хочется: ударить, оттолкнуть, схватить за волосы и ебнуть о колено. Хочется разжать кулаки и почувствовать, как сердце бьется прямо в ладонь. Почувствовать, какая горячая кожа и твердая плоть. Стайлз закрывает глаза. Он сегодня только то и делает, что прячется. Но не убежишь, просто закрыв глаза, и ситуация от этого не разрешится. Стайлз больше не ребенок, который прячется от монстров под одеялом. Со своими монстрами нужно сражаться. Иначе, какой тогда смысл быть взрослым? Видишь, Питер, я поступил, как ты учил. Я пришел, чтобы поговорить, как взрослый, сознательный человек. И что из этого получилось? Стайлз проебывается по всем фронтам. — Охуел? — кое-как выталкивает из себя. Получается жалко. Стайлз жалкий от макушки до пят. С опозданием ровно на пятьдесят секунд, когда просто стоит и не двигается. И Дерек опоздал. У него Питер. Питер, черт подери, волк которого зависим от него. Питер, который сначала выебал в душу, а потом попытался эту душу спасти. Питер, который закрыл глаза на то, что Стайлз выбрал не его. Питер, который остался. И Дерек, который свалил. Блядь, что за семейка, и Стайлз, как вишенка на торте, которого шатает будто маятник из стороны в сторону. Питер-Дерек, Дерек-Питер, Питер-Питер-Дерек-Питер-Дерек-Дерек-Дерек… Остановите уже, сука, эту гребаную карусель, у Стайлза башка кружится. — Я не хочу снова делать тебе больно, — говорит Дерек, и его горячее дыхание касается макушки. Стайлз открывает глаза и пялится на впадинку между ключицами. На смуглую гладкую кожу шеи. Он сглатывает. Просто — блядь. Не хочет он. А что Стайлз хочет, никто не спросил? Всем было насрать на его желания. Но самое худшее, насрать было в первую очередь самому Стайлзу, иначе бы не допустил того, что рвет в клочья сейчас. Чего ж так удивляться теперь. — Ну так не делай, — отвечает пересохшими губами. Дерек выдыхает. Тяжело, устало. Ткань куртки шуршит, когда он сжимает пальцы сильнее, сгребает в кулаки, и подвигает Стайлза ближе. Осознанно или нет, хрен его знает. — А по-другому я не могу. Они оба не могут. Как Стайлз мог об этом забыть. Мозги вышибло, стоило переступить порог квартиры, стоило увидеть Дерека, услышать Дерека, прижаться на гребаную секунду плотнее, чем может себе позволить. Дерек чувствует это движение. Он вздрагивает, но затем осторожно скользит ладонями на поясницу, обнимает, прижимает к себе. У Стайлза происходит самый настоящий взрыв в солнечном сплетении. Он подается вперед и утыкается носом во впадинку между ключицами. Все тело сводит судорогой, а сердечную мышцу стягивает тугим спазмом. Дерек обвивает руки вокруг него крепче, практически вдавливает в себя, обнимает до сумасшествия сильно. Он дышит отрывисто и тяжело, его сердце под распластанными по грудной клетке ладонями колотится бешено и громко. Объятие длиною в несколько секунд, но Стайлзу кажется, что проходит несколько световых лет. Стайлз чувствует себя ублюдком, последним причем. Но не может ничего сделать, не может себе отказать. Он ребенок, он никакой не взрослый, нахуй ответственность. Дерек, как сладкая конфета, которую нельзя, потому что кариес, потому что будет болеть желудок, потому что пропадет аппетит. Стайлз хочет эту конфету, хочет, хоть убейте и плевать на последствия. Но перед глазами появляется Питер. Питер, который ждет, который доверяет, он же сам дал ему этот гребаный адрес. — Поверь, если бы у меня был другой выход, я бы не стал даже предлагать тебе это. Я просто хочу, чтобы ты был готов к тому, что Дерек вернулся. Чтобы… — Не бросится к нему в радостные объятия? И бросился ведь. Стайлз сжимает зубы, а пальцы обратно в кулаки. Руки Дерека неуверенно послабляют хватку. — Если не можешь, тогда лучше отпусти сейчас. Я не перекати-поле, ладно? Не хочешь бороться, тогда давай закончим это сейчас. Второй раз через все это проходить нет желания. Ты умеешь больно въебать, чувак, — последняя фраза тонет в болезненном смешке. И руки Дерека окончательно разжимаются. Стайлз отступает на шаг, принимая это за ответ. Наконец поднимает глаза на Дерека. Его лицо бледнее, чем когда он увидел его на пороге, губы стиснуты, а брови нахмурены. Но это не злость. Нет. Стайлз не хочет давать этому определение, сыт по горло. Он криво усмехается и говорит: — Рад, что ты вернулся. Но надеюсь, что больше не увидимся. И когда Стайлз уходит, то видит, как Дерек прикрывает глаза, как выдыхает, раздувая ноздри, как склоняет голову, опуская ладонь на шейные позвонки. Стайлз заставляет себя идти и не оглядываться на сгорбленную фигуру. Он тратит на это все свои скрытые резервы. Ноги словно пластилиновые. Подгибаются, поджилки трясутся. Стайлз ненавидит себя за слабость. Но с него предостаточно. Дерек сделал свой выбор, и он тоже его сделал. Для чего бы он ни вернулся, Стайлза это не касается. Дома его ждет Питер. Кто ждет Дерека, теперь не имеет значения.