Et id quoque etiam transeat

Питер никогда не искал легких путей. Именно поэтому он выбрал Стайлза. Волк Питера тоже, потому что он выбрал Стайлза даже раньше, чем это сделал Питер. Талия всегда говорила ему, что бороться с волком бессмысленно, проще принять. Но Питер редко когда прислушивался к советам Талии. Он боролся, он огрызался, отпирался, потому что нафиг ему сдался гиперактивный малолетка. Но волк тащил его к Стайлзу, упорно тащил, в упрямстве он мог посоперничать с самим Питером. И Питер сдался. Он просто принял тот факт, что Стайлз теперь принадлежит ему. Разве могло быть по-другому? Питер думал, что Стайлз от него никуда не денется. Он всегда держал его на коротком поводке, чтобы поближе, чтобы быть уверенным в том, что не сбежит. Стайлз мог. Стайлз тоже сопротивлялся, правда, не так отчаянно, как делал это Питер. Его глаза говорили вместо него. Его тело говорило вместо него. Он был юным, неопытным, но одновременно с тем жадным и отзывчивым к прикосновениям и ласкам. Питер дурел от этого, ему сносило крышу. Потому что его, для него, за него — от кончиков волос до кончиков пальцев. Порой Стайлз бесил неимоверно. Он выводил из себя за считанные секунды, прыгал, тявкал злым щенком. Проблема Стайлза была в том, что он всегда и все хотел разложить по полочкам, держать под контролем. Питер не привык, чтобы его в чем-то ограничивали. У него вообще плохо было с границами, контролем и прочей херней. Какого черта я должен принадлежать тебе полностью и со всеми потрохами, когда ты не принадлежишь мне хотя бы наполовину? Глупый ребенок. Он и был ребенком, что скрывать. Стайлз ни черта не понимал, что он значил для Питера, на что он способен ради него. Иногда такие мысли пугали. Иногда Питер хотел убить сначала его, а потом себя, потому что чувствовать так много было слишком для его очерствевшего сердца. Но он не убил, и связь, которая поначалу напоминала тонкую, почти прозрачную нить укрепилась и превратилась в стальные цепи. Питер чувствовал себя на поводке, будто привязанным к Стайлзу. И Стайлз тоже это чувствовал, потому что сначала он дергал эту цепь, когда ему что-то не нравилось, а потом и вовсе намотал на кулак и заставил Питера ютиться у его ног. Это сейчас Питер понимает, что утрировал все тогда. Что Стайлз просто хотел быть уверенным в том, что, в конце концов, это не что-то мимолетное, где он всего лишь игрушка, которую выбрал волк. Стайлз хотел верить, что у них серьезно. А Питера это серьезно пугало. Чувства к Стайлзу пугали, эта недозависимость, недопривязь, недолюбовь. У них все было недо-. И Питер решил прекратить это одним махом. Он был гребаным трусом. Да блядь, ему даже не хватило смелости посмотреть Стайлзу в глаза. И сейчас Питер тоже трус, чего уж там. Правда, его страх качнулся, как стрелка компаса, в совершенно другую сторону. Раньше Питер боялся, что стальная цепь окажется у него на шее. Сейчас Питер боится, что теперь ее может там и вовсе не оказаться.

***

Питер возвращается домой, когда Стайлз запихивает в стиралку свою куртку и футболку. Он злится, потому что рукав куртки постоянно вываливается. Он в одних джинсах, которые держатся на жилистой фигуре лишь с помощью ремня и честного слова. Шейные позвонки гребнем натягивают кожу, когда Стайлз наклоняется, лопатки приходят в движения: бледные и сильные. Не такие, как раньше, что прикоснуться страшно было, так они проступали под кожей, когда Стайлз выгибался в руках Питера. Сейчас они кардинально другие. И Стайлз тоже — кардинально другой. Моментами Питер его не узнает. Он никак не может смириться с тем фактом, что мальчишка вырос и превратился в парня, глядя на которого рот тут же наполняется слюной. Это больше не тощие ноги, впалый живот и острые локти. Это гибкие, тугие мышцы и уверенность в каждом движении. Питер хотел видеть его таким — Питер слепил для себя и под себя, потому что Стайлз подобен мягкой глине, которая, однако, застывает от обычного дыхания ветра. Действовать с ним нужно осторожно и аккуратно. И Питер действует. Жизнь со Стайлзом сейчас напоминает круглосуточную игру в «Сапера». Не сказать, что Питер жалуется, он сам тому виновник. Он просто надеется, что в один из дней не нажмет не на ту клетку и его не размажет уходом Стайлза окончательно. — Привет, малыш. Питер подкрадывается со спины, обвивает руки вокруг Стайлза, прижимается губами к оголенной лопатке. Стайлз вздрагивает и разворачивается, он хмурится и поджимает губы. — Ты ведь знаешь, я ненавижу… — Да-да, никаких подкрадываний со спины, — Питер закатывает глаза и улыбается. Улыбается, но грудная клетка давит на легкие, когда он улавливает запах. Чужой, но одновременно с тем родной, которым Стайлз пропитался с головы до ног. Глупыш, неужели думаешь, тебя спасет то, что ты постираешь вещи? Питер не просто не дурак. Он еще и оборотень. А Стайлз неожиданно краснеет. И глаза его смотрят виновато, но одновременно с тем — с вызовом. Он приподнимает подбородок, мол, и что теперь? А что теперь? Да ни хрена. Питер знал, что так будет. — Соскучился, — шепчет он и обнимает Стайлза, притягивает вытянутое струной тело и целует в висок. Стайлз колеблется, Питер каждой клеткой тела чувствует, что он сомневается, не понимает, как правильно себя повести, будто боится, что Питер оттолкнет его за то, что он сделал. Но Питер уже оттолкнул однажды, а Дерек поймал. Во второй раз он в этот капкан не попадется. — Прости, — говорит Стайлз, утыкаясь лбом ему в плечо, тяжело выдыхая сквозь сцепленные зубы. — Тебе не за что извиняться. Нос Питера щекочут его волосы на макушке. Он теплый, сладко пахнущий, неотделимая, блядь, часть самого Питера. Когда Питер смотрит на него, когда касается, когда просто слушает, как он говорит, пусть и говорит полный бред — он чувствует такое умиротворение, которого не чувствовал даже тогда, когда отомстил за смерть семьи. Питер мечтал отомстить шесть лет, со Стайлзом он хочет провести всю свою гребаную жизнь, как бы сопливо это ни звучало. Состариться и умереть в один день, попивая бурбон на крыльце их дома возле океана. Посмотри, что ты со мной сделал, а, невыносимый мальчишка, что за мысли крутятся в моей голове, когда ты рядом. Невыносимый, неугомонный, горячий, жадный, нужный. Так, что страшно, но хера с два Питер снова удерет. — Зачем ты оставил мне адрес? — глухо спрашивает Стайлз, говоря Питеру куда-то в плечо. Питер старается не считывать его эмоции. Очень сильно старается. Ему кажется, что то, что он может почувствовать и расшифровать, въебет такой концентрированной болью, что и за месяц по кускам не соберется. Слава волчьим богам, Питер оборотень не первый год и умеет настраивать фильтр, который задерживает все ненужное (болезненное). — Потому что так нужно было. Дерек помог мне, я просто отдал ему долг. — Толкнув меня к нему в объятия? Стайлз поднимает голову, заглядывает Питеру в глаза. Он сердито поджимает губы, но не понять, на кого он злится больше. Оградиться от его чувств теперь очень тяжело. Это злость, отчаяние, боль, вина. — Причина гораздо глубже, малыш, — Питер вздыхает, хмурится, зачесывая назад волосы. — И ты же вернулся ко мне. Значит, я поступил правильно. — Ты поступил, как мудак. И я тоже, раз повелся на подобную херню. Тут Стайлз прав. Отпускать его к Дереку было невыносимо. Невыносимо до такой степени, что Питер порывался почти каждую минуту поехать в лофт, увезти Стайлза домой, но сначала отхерачить Дерека за то, что осмелился прикоснуться. А Питер был уверен, что Дерек не упустит такой возможности. На племянника фильтр не работал. И Питер чувствовал. Чувствовал его болезненную привязанность к Стайлзу. Она разъедала и отравляла, как чертов яд. Дерек дох изнутри, реально дох, потому что внутри него умирал его волк. Питер пытается об этом не думать. Видят небеса, он пытается. Он не просил родного племянника и пару на чаши весов. Он не хочет выбирать, потому что, кажется, этот выбор добьет его к чертям. — Дерек ничего не говорил тебе? Взметнувшиеся брови, мелкие морщинки на лбу, обескураженное выражение лица. — А должен был? А потом: — Какого хрена происходит, Питер? Он спросил у меня то же самое. Понятно. Дерек промолчал. Имеет ли право Питер говорить то, что даже он умолчал, тем более, если это не касается его лично? А главное — хочет ли? Питер знает, чего, точнее, кого, он хочет наверняка. Он хочет Стайлза. Всего его и целиком. Только для себя и никого другого. Питер дал Дереку шанс рассказать все, как есть. Дерек этим шансом не воспользовался. Это теперь его проблемы, не Питера. Стайлз внимательно и обеспокоенно смотрит ему в глаза. Стайлз, ради которого он готов добровольно набросить цепь на шею и сидеть у его ног верным хищным зверем. — Ничего не происходит, Стайлз. Он просто хочет вернуть тебя обратно. Я бы тоже так поступил. Уже, черт подери, поступает. Прости, Дерек, в любви, как на войне.

***

Дерек, кажется, придерживается этого же правила, потому что когда Стайлз уходит по своим делам, он тут же появляется на пороге их дома. Не сказать, что Питер ждал его. Если честно, совсем не ждал. Он подозревал, что Дерек может снова попытаться наладить контакт со Стайлзом, но уж точно не думал, что племянник решит почтить своим визитом его, Питера. — Какая неприятная встреча, — елейно протягивает он. Дерек не реагирует на его колкость. Молча подвигает плечом и проходит вглубь гостиной. Питер закатывает глаза, но захлопывает за ним дверь. Разворачивается, складывает руки на груди. Дерек выглядит хреново, почти как ходячий труп. Питер проходил через это, знает, как плохо себя чувствуешь, когда волк умирает от тоски по своей паре. Но гораздо хуже, в миллион раз хуевей, когда твоя пара состоит в связи с кем-то другим. — Надо поговорить, — хрипло отзывается Дерек. Его лицо какого-то мелово-синюшного цвета, а губы потрескавшиеся и бордовые. Питер на сто процентов уверен, что данный разговор ему не понравится. Дерек бы не снизошел до встречи, не будь это что-то важное. — А есть о чем? — приподнимает бровь Питер. Он хочет выставить Дерека за дверь и забыть обо всем, как о страшном сне. Стайлз теперь с ним и ничто не должно повлиять на это. Ничто и никто. — Есть, — отвечает Дерек. Он облизывает потрескавшиеся губы, прислоняется плечом к стене. Он выглядит как ходячий труп, а еще совершенно заебано и беспомощно. Но Питер не собирается его жалеть. Он любит его, любит, как родного племянника, однако, не задумываясь, подвинет в сторону, если Дерек снова захочет вернуть себе Стайлза. — Слушаю очень и очень внимательно. Меня прям распирает от интереса. Питер язвит. Дерек на миг прикрывает глаза и хмурится. — Ты не мог бы не вести себя, как задница хоть сейчас? — спрашивает он. — Нет, не мог бы. Ты ожидал другого приема? Ты пришел в наш дом, Дерек, дом, где живу я и Стайлз, но этот факт, видимо, тебя совершенно не смущает. Мы в расчете, я тебе ничего теперь не должен. Я позволил тебе увидеться со Стайлзом, дал тебе шанс рассказать ему все, как есть, но ты проебался, племянник. А теперь будь добр, оставь нас в покое. Дерек выслушивает его молча, не перебивая, только брови сильнее сходятся на переносице. — Ты забываешься, Питер. Все время забываешься с тех пор, как твой волк выбрал его парой. Стайлз не вещь и не твоя собственность. У него есть своя голова на плечах, и он сам в состоянии решать, как ему поступить. — Почему-то ты не думал, что у него есть своя голова на плечах, когда уехал и оставил со мной. — Я поступил так, потому что спасал твою жизнь, — рычит Дерек. Наконец-то. А Питер было уже грешно подумал, что от прежнего Дерека ничего не осталось. Осталось и было всегда. Дух противоречия, ярость и никак не сочетающееся с ними сраное благородство. — В этом наше различие, племянник. Я не отступлюсь от Стайлза, чтобы спасти тебя. — Тебе и не надо отступаться. Стайлз сам все решит. Это его право. Питер смеется — зло и насмешливо. Дерек сжимает челюсти. Глаза у него тусклые и словно под прозрачной пленкой. — С каких пор тебя волнуют его права? С тех, как твой волк начал умирать, и Стайлз оказался единственным, кто может его спасти? Расстояние между ними сокращается. Дерек наскребает силы из скрытых резервов и делает несколько шагов навстречу. Питер напрягается и стискивает ладони в кулаки. Ну давай, племянничек, решим все здесь и сейчас. Вижу, ты ждал этого точно так же, как и я. Но Дерек не прикасается к Питеру, замирает в двух шагах. От его ярости покалывает в позвоночнике. — Меня всегда волновали его права, — рычит он. — Я никогда не считал, что он принадлежит мне, Стайлз был парой твоего волка. Я чтил волчьи законы, Питер, я отошел в сторону, как того требовали правила, я спас шкуру твоего волка и твою заодно. Но сейчас все изменилось. Я не собираюсь оставлять все, как есть. Стайлз и моя пара тоже. Он выбрал меня. Сам выбрал, без волков и прочих связей. И он все еще любит меня. Ты знаешь это. И поэтому так злишься. Ты боишься, что, когда Стайлза поставят перед выбором, он сделает его в мою пользу. Да, Питер злится. Но не потому, что Стайлз до сих пор любит Дерека. Он знал это и без откровений племянника. Питер злится потому, что Дерек может разрушить в одно мгновение все то, что он склеивал, сшивал и пытался спасти несколько месяцев подряд. — Ты поэтому пришел? Чтобы сказать, что Стайлз любит тебя? Так вот, дорогой племянник, мне совершенно на это наплевать. Сейчас он мой, со мной, это подо мной он стонет, мое имя он рычит, когда кончает… Слова застревают в горле, кровь наполняет рот, а голова откидывается назад, как мячик для пинг-понга отлетает от ракетки. Дерек пусть и выглядит, как ходячий труп, но удар у него по-прежнему тяжелый. Питер снисходительно усмехается и качает головой, вытирая ладонью рот. Дерек дышит загнанной псиной и смотрит на него убийственным взглядом. — Закрой рот, — глухо говорит он. — Я пришел, потому что подумал, будет честно, если ты узнаешь о моих намерениях первым. Но ты ведешь себя, как последнее дерьмо. Не говори о нем в таком ключе, ясно тебе? Еще одно слово… — И что, Дерек? Что ты сделаешь? Правда ведь глаза колет, да? Не понимаю, почему тебя смущают такие обыденные вещи. Не думал же ты, что Стайлз хранит целибат, дожидаясь твоего возвращения. Ему хорошо со мной. Во всех смыслах и позах. Питер ведет себя, как дерьмо, он согласен. Но он делает это не из вредности, о, нет. Питер будет бороться за Стайлза, плевать, какими способами и средствами. Главное — конечная цель, а не методы ее достижения. Питер и так шел на уступки, он много позволял, потому что Стайлз важен для него, важен, как никто. И если бы он запрещал увидеться с Дереком, Стайлз сделал бы все наперекосяк, по-своему, потому что чем больше ограничиваешь, тем больше хочется свободы. Кому, как ни Питеру, это знать. Но период уступок окончен. Пора обозначить границы. Стайлз — его, и на этом точка. Следующий удар не становится неожиданностью. Питер готов к нему. Готов, но нос все равно противно хрустит, когда в него вмазывается жесткий кулак Дерека. Питер часто использует эту тактику, и он не думал, что Дерек так легко на нее поведется. Но, очевидно, племянник и так долгое время находился в состоянии боеготовности, как взрывоопасная граната. Питер просто вытащил чеку. Еще один удар он позволяет из извращенного благородства, а потом набрасывается на Дерека. Да, он слабее, его волк не способен ни на регенерацию, ни показать свои клыки и когти. Но не Питер начал драку, не ему ее и заканчивать. Они валятся на журнальный столик. Под ними он разламывается, как спичечный коробок. Питер сверху, Питеру пофиг, а Дерек болезненно кривится. Он настолько слаб, что его могут травмировать обычные щепки. Пусть скажет спасибо Стайлзу. Питер хотел стеклянный, антикварный, а Стайлз настоял на этом дешевом варианте из Икеи. Его малыш не любит сорить деньгами. А Питер готов купить ему небо со всеми потрохами. И избить в мясо племянника, если потребуется. Но Дерек упрямый. Он всегда таким был. Поэтому он отбивается, Питер несколько раз сплевывает кровь и собственные зубы. Но преимущество было за Питером еще от начала драки. Дерек быстро выдыхается. Удары становятся отрывистыми, касательными, больше попадают по воздуху, нежели по Питеру. — Остановись, — советует Питер, запыхавшись. И ударяет Дерека в лицо. Племянник только щерит зубы, как разозленный пес. Упрямый идиот. Я же убью тебя. Хочется схватить за грудки и заорать это в окровавленное лицо. У Дерека разбиты губы, кровь плывет из носа, счесаны скулы и подбородок. Этот ублюдок красив даже тогда, когда его лицо напоминает фарш. Это несправедливо. Несправедливо, что Стайлз любит его. Несправедливо, потому что, похоже, никогда и не перестанет. Питера огревает этой мыслью. Он замирает с занесенным кулаком, сжимая футболку у Дерека на грудках. Он замирает, смотря на племянника, который спас ему жизнь, блядь, лучше бы он этого не делал. Чувство вины отравляет, будто гниль бежит вместе с кровью. Питер стискивает зубы и снова замахивается. Дерек смотрит. Ему словно плевать, что Питер выбивает из него дух. Он смотрит спокойно, подзуживая, мол, давай, на что ты еще способен. — Он мой, — говорит Питер, опуская руку. Разжимая кулак и поднимаясь. — И ты не изменишь этого. — Это мы еще посмотрим, — хрипит Дерек окровавленным ртом. Переворачивается на бок, сплевывает кровь прямо на дизайнерский ковер. Питер закатывает глаза и вздергивает его за шкирку, помогает встать на ровные ноги. Хотя это сильно сказано. Дерека шатает из стороны в сторону. — Какого хрена здесь произошло? Стайлз появляется в самый удачный момент. Питер слышал, как скользят шины его джипа по асфальту, но не предпринял никаких попыток исправить ситуацию. А что ему оставалось сделать? Перегрызть Дереку глотку и спрятать в шкаф труп? Теоретически он мог, но времени бы все равно не хватило. — Стайлз, малыш, а у нас гости. Он обнимает Дерека за плечо, притягивая к себе и лучезарно улыбаясь. Наверное, он выглядит, как маньяк. А Дерек, как его несостоявшаяся жертва. Стайлз хмурится, он в шоке и рассержен одновременно. Дерек скидывает руку Питера, и даже это движение отзывается у него болью, потому что он резко выдыхает сквозь сжатые зубы. — Вы идиоты? — вполне серьезно спрашивает Стайлз. Да, они идиоты, Питер готов признать это. А затем в животе все сворачивается ядовитой змеей, когда взгляд Стайлза дольше обычного замирает на Дереке. Он смотрит так, будто гладит каждую его рану. Питер на миг ощущает себя лишним. Конечно, лишь на миг. Питер давно не малолетка, чтобы переживать из-за взглядов, пусть они и полны таким фонтаном эмоций, что в груди спирает, как от сильного удара. — Я не виноват, что Дерек не умеет решать вопросы обычными словами. Мы вполне мило себе беседовали, пока он не перевел наш разговор в горизонтальное положение. Стайлз стреляет в него взглядом: «боже, просто заткнись». Питер делает вид, что застегивает рот на воображаемую молнию. — Из-за чего подрались? — складывает руки на груди Стайлз. Они сейчас словно на допросе. Не зря же у его малыша отец шериф. Гены — это очень мощная вещь, против них не попрешь. Да, Дерек? — Из-за тебя, — оглушает ответом Дерек. А Питер как раз подумывал, что бы соврать. Стайлз краснеет от злости и неловкости. Поджимает губы, а его брови практически сходятся на переносице. — Племянник так шутит. — Закрой рот. — Да вы ебнулись, что ли? Господи, что за Санта-Барбара. Когда его жизнь успела превратиться в вот это вот все? Питер мученически вздыхает, понимая, что мнимому спокойствию в их и так непростых отношениях окончательно пиздец, и садится на диван. Широко разводит колени, свешивает на них разбитые руки. Дерек остается стоять, где стоял. Питер подозревает, что он боится упасть от бессилия, если сделает еще хоть один шаг. — Нам надо поговорить, — отзывается Дерек. Питер хмыкает. Надавливает пальцами на глазные яблоки. Он не хочет видеть сейчас выражение лица Стайлза. Он чувствует на себе его взгляд, но не смотрит в ответ. Решай сам, малыш. Дерек, каким бы он ни был мудаком, прав. У тебя собственная голова на плечах. Стайлз должен выбрать сам, иначе вся эта неразбериха может тянуться до конца их дней. Питер на такое не подписывался. Ему нужно, чтобы Стайлз принадлежал ему целиком и полностью. А этого не произойдет, пока он не разберется с Дереком. Питер и раньше догадывался, что это единственный вариант, но самонадеянно закрывал глаза, потому что Стайлз поступал идентично. — Давай поговорим, — соглашается Стайлз. Его голос дрожит от сдерживаемой злости и волнующего предвкушения. — Вдвоем, Стайлз, — с натиском произносит Дерек. Питер поднимает голову и насмешливо вскидывает брови, перехватывая взгляд племянника. Дерек двигает челюстями, вздергивает подбородок. Упрямый, блядь, сукин сын. Как не вовремя он собрался хвастануть своими стальными яйцами. Я могу убить тебя. Попытайся. Стайлз опять обращает взгляд к Питеру. Его сердце колотится, как сумасшедшее. Он неуверенно хмурит брови. Ни хрена не понимает, что происходит. Конечно. Дерек умеет выебнуться, чтобы преподнести новость эффектно. Чертов позер. А Питер думал, что это скорее о нем. — Я не обижусь, малыш, не волнуйся, — Питер выдвигает корпус вперед, упирается локтями в колени, обворожительно усмехается. — Но если он будет приставать к тебе, я сверну ему шею. — Я не причиню ему вред, — парирует Дерек. Ясное дело, что нет. Волк Дерека не позволит, да и сам племянник лучше голову себе ржавой пилой отрежет, чем навредит Стайлзу. Но подобное осознание не придает спокойствия. Действует прямо пропорционально. — Думаю, можно поговорить и при Питере. Питер бы удивился, но знает истинную причину. Стайлз боится оставаться с Дереком наедине, потому что тогда он беспомощен перед своими чувствами. Они все беспомощны. Эти чувства жрут их, жрут и не давятся. И кому-то должно хватить смелости посадить эти чувства на поводок, пока от них не остались одни обглоданные косточки. Питер поднимается на ровные ноги. — О таком нужно говорить наедине, детка. Не каждый ведь день признаются в том, что волк выбрал тебя своей парой. Да, Дерек? Эффектно преподносить новости умеет не только племянник. Питер сделает все и даже больше, чтобы Стайлз остался с ним. Но Стайлз должен захотеть этого сам, выбрать его, как уже выбрал когда-то. Притворяться больше не получится. Пора уже скидывать все козыри. Питер уходит, криво усмехаясь, и эта ухмылка набивает оскомину. Уходит и чувствует обжигающую злость и растерянность Дерека. От эмоций Стайлза он абстрагируется. Это будет слишком. Напряжение между этими двумя почти звенит, как гималайские поющие чаши. Вот теперь мы точно квиты, племянник. Ты спас меня, я спас тебя. И лишь от Стайлза зависит, кто спасется окончательно.