Et id quoque etiam transeat

— Прости. — Не поможет. Дерек стоит на нетвердых ногах, а руки безвольно висят вдоль тела. Избит он, но Стайлзу кажется, что внутри него такой же фарш. Господи. Когда же это закончится? Питер ушел, тихо прикрыв за собой дверь. Даже не хлопнул, не саданул со всей дури, как должен был бы поступить в сложившейся ситуации. Он оказался единственным из них троих, кому хватило смелости и зрелости разорвать замкнутый круг. Питер этот круг замкнул, он его и разорвал. Но легче не становится. Теперь Стайлз в полной мере понимает, что такое — счастье в неведении. — Когда собирался сказать мне? И собирался ли? Дерек отводит глаза и играет желваками. — Я не был уверен, нужно ли тебе это. — А сейчас, блять, уверен? Стайлз взрывается. Трет костяшки, фыркает. Зажмуривается. Не надо, мать твою, успокойся. Но трудно быть спокойным, когда чувствуешь себя так, будто тонешь. Дышать нечем. Он дергает змейку, расстегивает куртку и бросает в кресло. Лишние манипуляции, чтобы занять руки. Дерек молчит. И это только сильнее заводит, распаляет. Как будто заржавевший мотор в груди щедро смазали маслом. — И давно у тебя… Стайлз беспомощно машет в его сторону рукой. Он не может подобрать слов. Реально не может, как будто язык узлом перевязали. — Несколько месяцев. — Когда ты… — Да, когда я уехал. — Прекрасно. Это явно не то, что нужно сказать в данной ситуации. Но Стайлз заканчивается на этой фразе — самой нейтральной сейчас в его лексиконе. — Ты мне ничего не должен, — говорит Дерек. — Не должен, — соглашается Стайлз. — Но ты все равно пришел. Дерек молчит мучительно долго. Ощущение, что каждая фраза дается ему все сложнее. Видимо, не только Стайлз не может подобрать правильных слов. А есть ли они — правильные? — Потому что ты сказал мне бороться, — наконец отзывается Дерек, смотря прямо в глаза впервые за все время разговора. — Я не… — Ты сказал, чтобы я или оставил тебя в покое, или боролся, Стайлз. Я пробовал оставить тебя в покое, несколько месяцев пробовал. Но у меня не получается. Без тебя — нихрена не получается. Я будто застрял в дне сурка. — И ты думаешь, я тот, кто способен тебя из этого дня вытащить? — зло фыркает Стайлз. Он не злится на Дерека. То есть, черт, он злится, конечно, злится. Но в частности не только на него. На себя, на Питера, на сложившуюся ситуацию, на подреберных волков, которые, какого-то хрена, выбрали именно его. Стайлз лучше бы прожил до конца жизни в одиночестве, чем быть главной причиной боли людей, которые ему дороги. — Когда ты свалил, я тоже застрял в этом гребаном дне сурка, черт подери. Кто вытащил меня, как ты думаешь? Стайлз бьет словами. Намерено бьет. Ему больно. Чертовски больно. И этой боли так много, что ею хочется плеваться, чтобы агония, сжимающая ребра, хоть немного отпустила. Дерек бледнеет под слоем крови. Его скулы заостряются, он хмурится. Стайлз попал в цель. Ударил, как и хотел. Однако не отпустило. Он чувствует себя еще херовей, хотя кажется, что еще херовей просто невозможно. — Прости, — хрипло бормочет Стайлз. Опускает лицо в ладони, усиленно растирает. Стайлз сдержался, когда пришел к Дереку в лофт. Но он не знал тогда еще… Не знал. И проще было бы до сих пор не знать. Однако Рубикон пройден, «проще» уже не будет. — Я подумал, ты должен знать, — голос Дерека звучит приглушенно. — То есть, я натворил много дерьма, но мне кажется, что пора остановиться. Я устал бегать. Ты мне нужен, Стайлз. Нужен не потому, что тебя выбрал мой волк. И не потому, что ему плохо, когда ты не рядом. Ты нужен мне, потому что без тебя я не представляю себя. Господи-Боже. За что ты так не любишь Стайлза? Где гребаная справедливость? Зачем ты заставляешь его разрываться на две равные половины? И Стайлза будто действительно рвет пополам. Грудная клетка от боли грозится вот-вот разойтись по швам. — Где же ты был раньше? — спрашивает Стайлз с горькой ухмылкой, поднимая лицо. — Раньше был Питер. — А сейчас? — А сейчас хочу быть я. Дерек смотрит так, что голова кружится, а в легких разом заканчивается весь воздух. Эмоции наполняют Стайлза, как вода грелку, и он вот-вот взорвется, разлетится ошметками. Обычные люди не могут выдержать столько. Стайлз не знает, что ответить на это. Больше — он не хочет отвечать. Стайлз устал. Чертовски устал. — Я приму любое твое решение, — продолжает говорить Дерек. Он делает шаг навстречу и его слегка шатает. Он успевает схватиться за спинку дивана, но Стайлз все равно оказывается рядом и придерживает за плечо. Простое прикосновение — а у него подрагивают пальцы, и сердце барабанит в грудной клетке. Стайлз хочет одернуть руку, но только сильнее сжимает ладонь, помогая Дереку сохранить равновесие. Дерек поворачивает голову, и они встречаются взглядами. И Стайлз больше не видит перед собой того прежнего Дерека, который умел спрятаться за нахмуренными бровями и поджатыми губами. Кажется, он разучился делать это окончательно. Словно сняли ширму и выбросили ее к чертям, и теперь Дереку некуда прятаться, и он стоит перед Стайлзом все равно что голый и беззащитный. Неправильно уязвимый и открытый. — Я пришел сюда не ради того, чтобы манипулировать жалостью к себе, — отвечает Дерек, по-своему истолковывая смягчившийся взгляд Стайлза. — Я просто хочу вернуть выбор, которого лишил тебя несколько месяцев назад. Решение только за тобой. И я, и Питер, сколько бы он ни бесился, мы примем его. Он имеет в виду — мы не давим на тебя. Но Стайлз чувствует совершенно противоположное. У него ощущение, что он в бетонной коробке, стены которой сжимаются и сжимаются вокруг него, не позволяя пошевелиться. Стайлз не знает, что делать, не знает, как поступить правильно. Именно — правильно, а не так, как говорит дурацкое сердце. Он давно не слушает его, потому что оно лишь сильнее запутывает. — Скажи что-нибудь, — просит Дерек. И от его голоса дыхание перехватывает. Стайлз хочет зажмуриться, но не может отвести взгляд от глаз Дерека. Его как в воронку затягивает, и гравитация там не работает. Как и здравый смысл. — Я не знаю, что сказать, — признается он. Дерек просто кивает. Словно понимает, хотя Стайлз уверен, что тот и примерно не догадывается, что он сейчас испытывает и как его разрывает на части от невозможности решить все раз и навсегда. — Я буду ждать, сколько понадобится. После того, как я все испортил, я не имею права претендовать на большее. И Стайлз не удерживается. Все-таки зажмуривается, а губы растягивает болезненная усмешка. — Тут ты не прав, приятель. Мы испортили все вместе. Каждый успел накосячить. Каждый из них мог уйти, чтобы прекратить мучить другого, но они остались. Каждый из них — гребаный эгоист и мазохист в равной степени. — Ты не виноват. Стайлз распахивает глаза и качает головой, не прекращая усмехаться, как чертов клоун, но он ничего не может поделать с собой. Защитная реакция или нервный тик. Какая нахрен разница. — Я проебался сильнее других. Вы можете оправдать себя волчьими сущностями. А чем могу оправдать себя я? Дерек оказывается катастрофически близко, когда обхватывает ладонями его лицо и заглядывает в глаза. — Тебе не надо оправдываться. И наши волки не оправдание той херне, которую мы с Питером успели наворотить. Ладони на щеках обжигают, от их жара закипает кровь под кожей. Стайлз понимает, что ступает на скользкую дорожку. Понимает, что за этой скользкой дорожкой — только последний шаг с обрыва. Но он все равно сжимает пальцы на кожанке Дерека, убеждая себя, что таким образом пытается удержать от падения. Однако они оба падают уже очень-очень давно. — Прости, — шепчет Дерек. И он, наконец, хмурится. Однако это не раздражение. Это гребаная боль, которая стягивает их шипованной удавкой, вонзаясь в кожу. Слизистую глаз обжигает, а давящий ком образуется в горле. Стайлз сглатывает — безуспешно. — Заткнись, — хрипло шепчет, стискивая челюсти и пальцы. Скрип кожанки сгребает за шкирку и будто бы окунает в воспоминания, как кисточка окунается в краску. И узоры этой краски такие сочные, живые, слепящие, что в груди становится больно. — Заткнись. Повторяет Стайлз, хоть Дерек ничего и не говорит. Он опускает глаза и смотрит на колючую щетину, перепачканную кровью. Питер. От мыслей о нем становится еще невыносимей. Ушел ли он далеко или ждет под дверью? Может, сидит в своей дорогущей, лощенной тачке и слушает все, о чем они говорят? Но Стайлз и так знает ответ. Питер ушел, дав им возможность побыть вдвоем. Он тоже устал бегать вокруг да около. И лишь Стайлз должен определить, когда им стоит остановиться. Стайлз вздрагивает, когда Дерек наклоняется ближе, когда прячет нос в его волосах и дышит, согревая горячим дыханием, и мурашки собираются вдоль всего позвоночника. Он закрывает глаза, никак не в состоянии поверить в происходящее. Дерек здесь, рядом. Касается его, и Стайлз касается в ответ. Сколько раз он представлял себе это, сколько раз видел во снах. Кусок сопливого дерьма. А потом просыпался и нашаривал ладонями Питера в темноте, и целовал его, обнимал, прижимал к себе, представляя колючую щетину и светло-зеленые глаза, чтобы наутро ненавидеть себя с утроенной силой. — Какой же я мудак, — шепчет Стайлз в шею Дерека. — Нет, не мудак. Стайлз упирается ладонями в его плечи, когда тот пытается притянуть ближе, чтобы обнять. Но ребра и так выламывает от боли. Лучше бы физической. С ней Стайлз хотя бы в состоянии справиться. — Можешь умыться в ванной, а потом я отвезу тебя домой. Он не смотрит на Дерека, отворачивается, чтобы перевести дыхание. Потирает пальцами переносицу и виски. Хочется бессильно зарычать сквозь зубы и побиться башкой о стену. Но сильнее — вихрем развернуться и все-таки уцепиться в Дерека, украсть в ебаной бесконечности еще одно воспоминание, которое будет хранить под ребрами, чтобы притупить немного боль. Дерек за его спиной стоит несколько секунд, не двигаясь, а потом уходит. Конечно, не в ванную. На что Стайлз вообще рассчитывал. Его шаги звучат в голове как выстрелы пистолета. И Стайлз сцепляет зубы, ощущая, как внутри все осыпается от паники, как тело становится словно ватным и тяжелым, как тонна камней одновременно. Черт, чертчерт… Выстрел, выстрел, выстрел. Все дальше и дальше, а Стайлза выкручивает, жгутами стягивает. Да блядь. — Это несправедливо! — орет он Дереку в спину. И тот останавливается. Тормозит резко и неосторожно, сбиваясь с шага, будто и не ждал, что Стайлз окликнет. И не надо было этого делать, ясное дело, что не надо было… — Я знаю, — тихо и виновато отвечает Дерек. Он так и не поворачивается, предоставляя разглядывать напряженную спину и ссутуленные плечи. — Какого хрена вся ответственность должна быть на мне? Я не хочу быть гребаным палачом. Не хочу, черт подери. Голос Стайлза позорно дрожит, или это дрожит он сам, как натянутая до предела тетива. — Я вообще не просил обо всем этом, ладно? И к чертям такую любовь, если она причиняет лишь одну боль. Нахуй ее, слышишь? Я устал, мне надоело разрываться между вами двумя. Я уже ничего не хочу, понимаешь? Ни-че-его. — Понимаю, Стайлз, я все понимаю. Дерек снова оказывается рядом. Сквозь гребаную пелену на глазах Стайлз не сразу это замечает. А затем падает, падает с обрыва прямо Дереку в объятия. И он обнимает, утаскивает на себя, убаюкивает, как глупого, капризного ребенка, который сам не знает, чего хочет и что ему нужно. И Стайлз первым находит его губы. Сухие и обветренные, с металлическим привкусом. Он раздвигает их языком, толкается в рот. Стайлз ненавидит себя, но ему так хорошо, что в груди щемит, сладко сжимается. Дерек целует его в ответ, сначала неуверенно, словно боится, что Стайлз опять оттолкнет, а потом настойчивей, глубже, сильнее. Он как странник, который искал воду в пустыне, но все время напарывался лишь на миражи, поэтому не до конца верит, что этот оазис — настоящий, а не проделки его фантазии. А когда понимает, что, наконец, нашел то, что так долго искал, что уже и не надеялся попробовать снова — ему сносит крышу. По крайней мере, Стайлз чувствует себя именно так. В голове звенит, а под веками печет, и он зажмуривается как от яркого солнечного света. Прикосновения Дерека нежные и ласковые, его ладони подрагивают, когда он обхватывает лицо Стайлза, гладит шершавыми подушечками выпирающие скулы и впалые щеки. Эта нежность сдавливает грудную клетку, и сердцу тесно, и дышать трудно, почти невозможно. Стайлз задыхается и дрожит от макушки до пят, цепляясь пальцами за лацканы куртки Дерека, потому что голова идет кругом, и колени подкашиваются, словно по ним врезали битой. А потом Дерек отстраняется, прислоняется лбом к его лбу, дыша хрипло и тяжело, будто бежал несколько часов без остановки. Стайлз по-прежнему держится за него, чтобы не свалиться, ноги совсем не слушаются. Однако правда в том, что он боится разжать руки, боится отпустить Дерека от себя, потому что однажды он уже сделал это. Сделал и потерял. И это было до ужаса страшно. — Я все еще люблю тебя, — саднящим голосом говорит вдруг Стайлз. И фраза так легко срывается с языка, не находя никакого сопротивления здравого смысла. Он все равно давно в отключке. Стайлзу кажется жизненно важным произнести это. И чтобы ни произошло дальше — у них останется это мгновение и признание в полутемной комнате. Жизнь научила Стайлз ценить мгновения, потому что нет ничего вечного. Он прекрасно усвоил данный урок. Дерек слегка хмурится и крепче прижимает к себе, обнимает, целует в висок. Стайлз не видит его глаз, когда он отзывается: — Я тоже люблю тебя, Стайлз. Но голос его хриплый, от него веет затаенной тоской. Стайлз чувствует его боль. Чувствует каждой клеткой кожи, и это невыносимо, безгранично, адски тяжело. Ведь так устроен закон пар — ощущать другого, будто себя самого. Стайлз не в силах изменить это. Хотя ему хочется, очень хочется стереть свои чувства, форматнуть их, как информацию на жестком диске и оставить блаженную пустоту. Однако не все так просто. Есть еще кое-что. Не камень преткновения. Обратная сторона медали, а Стайлз, как связующая, которая соединяет обе стороны в единое целое. — И его люблю, — уже тише говорит Стайлз. Горло сжимает спазмом. Он прикрывает глаза и неосознанно подвигается ближе к Дереку, утыкаясь лбом ему в ключицу, ожидая, что тот сейчас оттолкнет. После таких уж слов точно. И Стайлз признает, что заслужил, это будет ожидаемо и правильно. Не такие слова ждешь услышать сразу после того, как тебе признаются в любви. Но Стайлз не хочет обманывать Дерека. И не станет. А там будь, что будет. — Знаю, — отвечает Дерек, и голос его звучит ровно, будто эта новость не стала для него неожиданностью. Но он по-прежнему продолжает удерживать в объятьях, успокаивающе скользя широкой ладонью по лопаткам Стайлза и выступающим шейным позвонкам. — И всегда знал. Стайлз млеет под прикосновениями и смелеет, позволяя себе последнюю минутную слабость. Просовывает руки под руками Дерека, сцепляет пальцы в замок на его пояснице, прижимаясь и вдыхая в себя запах, от которого слегка плывет перед глазами. Он понимает, что это нечестно. Понимает, что ему не должно быть хорошо, если Питеру наверняка херово. — Что нам делать? Вопрос сам срывается с губ. В нем говорит отчаянье. Просто Стайлз так запутался, господи. — У меня нет правильного ответа. — Врешь, — стискивает зубы Стайлз. Дерек в его руках напрягается, но уже через секунду расслабляется, касается губами макушки. — Вру, — признается он. Стайлз раздраженно, измученно фыркает. — Но не потому, что я так хочу, — продолжает Дерек. — А потому, что ты и так знаешь мой ответ. Знает. Но Стайлз хочет услышать его вслух. Хочет, чтобы Дерек переубедил его, а он сдался. Хочет, чтобы кто-то принял решения за него, как бы эгоистично и мерзко это ни звучало. Однажды Дерек уже сделал это за него. Почему не может, черт подери, повторить это сейчас и избавить их троих от мучений? Стайлз так злился на Дерека, когда тот решил все за них обоих, но теперь осознает, насколько это тяжело далось ему тогда. Гораздо проще, когда отпускают тебя, а не отпускать самому. Первое, оказывается, намного легче пережить. С ним легче смириться, потому что другого выбора, как попытаться забыть и двигаться дальше, все равно нет. — Мне нужно время, — говорит Стайлз, задевая губами горячую кожу Дерека. — Оно у тебя есть, — отзывается тот, шевеля волосы на макушке жарким дыханием. Дерек снова врет. Нет у него никакого времени. И оба прекрасно это осознают.

***

Стайлз возвращается поздно вечером. Кладет ключи от джипа в хрустальную фигурку камбалы, или как там называется эта чертова рыба, находящаяся на журнальном столике в прихожей. Питер всегда любил порядок и приучил к этому порядку Стайлза. Каждой вещи в их доме отведено определенное место, и Стайлз мог без запинки сказать, где находится ненужная подставка для зонтов, даже если его разбудят глубокой ночью. В правом углу просторного коридора, если кому вдруг интересно. Стайлз вечно о нее спотыкается и орет на весь дом Питеру, что давно пора выбросить эту херовину, потому что они все равно никогда не используют ее по истинному назначению. Ха, да у них даже зонтов нет! Но Питер любит порядок, а Стайлз любит Питера. По-своему, странно, уязвимо, иногда сквозь сжатые зубы и вопреки его невыносимому характеру, но любит. Поэтому он, матерясь под нос, все же поднимает подставку и ставит на ее законное (не заслуженное) место, чтобы не разводить ссоры на пустом месте. Стайлз уверен, что сегодня ссоры им не избежать, но по привычке кладет ключи туда, куда нужно. В их жизнях такой бардак, что и за месяц не разгрести. Пусть хотя бы в доме сохранится видимость порядка. Он находит Питера в их спальне. Находит и зависает, ощущая, как сердце обрывает аорту и ухает куда-то в желудок. — Что ты делаешь? — глухо спрашивает Стайлз, и его голос звучит как со стороны. Питер спокойно поднимает голову, но не бросает свое занятие. Складывает футболки швом ко шву, идеально ровно, а потом аккуратными стопочками устраивает в раскинутый на кровати чемодан. — Собираю вещи. Или это похоже на что-то другое? — Питер, — Стайлз упирается одной рукой вбок, а пальцами второй сжимает переносицу.— Давай без драмы сегодня, ладно? Я просто подвез его домой. Сам он был не в состоянии вести Камаро, ты ему в этом прекрасно помог, если вдруг забыл. — Зато он был в состоянии целовать тебя, — фыркает Питер. — Никакой драмы, малыш. Просто озвучиваю факты. Он вскидывает на Стайлза глаза. Свинцово-серые, как расплавленная сталь. Совсем не похожие на глаза племянника. Они оба разные, словно небо и земля, а Стайлз завис где-то посредине и без понятия, в какую сторону ему все-таки стоит двигаться в конечном итоге. — Ты поэтому собираешь вещи? Потому, что он поцеловал меня? Ладно, я виноват. Можешь врезать мне, если хочешь, только не надо… Стайлз резко тормозит, уже сделав несколько шагов навстречу. Он замечает то, что не заметил изначально, слишком сбитый с толку. Питер складывает не свои футболки. Он складывает футболки Стайлза. — Выгоняешь меня? — криво усмехается, а в районе диафрагмы начинает тянуть тупой болью. Питер даже в лице не меняется. Откладывает, наконец, очередную футболку и скрещивает руки на груди. — Нет. Даю личное пространство. Разве не его ты хотел? — А ты знаешь лучше меня, чего я хочу? — сердито вырывается у Стайлза. — Единственное, что я знаю — ты запутался. И тебе будет лучше разобраться со всем наедине, без лишнего давления. Если я буду находиться рядом, ты не сможешь в полной мере… — Тебе так будет лучше, я знаю, что ты чувствуешь… Да нихера ты не знаешь! Ты вечно говорил, что мне делать, как поступать, воспитывал, будто я, черт подери, до сих пор глупый ребенок, а сейчас, блядь, умываешь руки и оставляешь одного? Выставляешь за дверь, как провинившегося щенка? Питер терпеливо выслушивает его тираду, только брови сильнее хмурятся, и огонь в глазах тускнеет, гаснет, как свеча на ветру. — Ты прав. Не стану отрицать. Я пытался подстроить тебя под себя, потому что такой вот я — эгоистичный сукин сын. И всегда им был. Я боялся потерять тебя и хотел, чтобы ты нуждался во мне, как ни в ком другом. Но я заигрался, я признаю это. Слышишь, малыш? Я признаю, что был полным мудаком и молчал об этом раньше. Я думал, что как только я приму свою вину во всем случившемся, ты увидишь, насколько же сильно я облажался, и уйдешь. Уйдешь и поступишь правильно. Но потерять тебя, удерживая рядом с собой — в миллион раз хуже. Стайлз слушает, дышит через раз, и сжавшиеся кулаки постепенно расслабляются. Питер выглядит усталым, раздавленным, изнуренным. Они делают это с собой — уничтожают, ломают на куски, разрывают на части. Застряли в чертовой ленте мебиуса, ведь у бесконечности нет ни начала, ни конца, из нее не вырваться. Слов нет. Кажется, Стайлз сегодня выкричал, вышептал из себя все до единого. Он преодолевает оставшиеся шаги и сгребает Питера в отчаянные объятия. Питер обнимает с таким же отчаяньем, будто и не надеялся больше ощутить Стайлза в своих руках. Под веки как песку насыпали, и Стайлз глубже зарывается лицом в его шею, прикрывает глаза, вдыхая запах лосьона для бритья и едва различимый аромат любимых духов. Руки немеют от силы объятия, но Стайлз не может разжать пальцы, вцепившиеся в рубашку Питера на лопатках до проступивших костяшек. — Давай уедем вместе, — горячо шепчет он, а голос ломается в нескольких местах, но Стайлз продолжает судорожно выдыхать ему в шею: — Сменим обстановку, начнем все сначала. А этот дом сожжем к чертям. Он мне, на самом деле, никогда не нравился. И готовить я не люблю. Ненавижу. И вино дурацкое тоже. Питер улыбается. Стайлз чувствует ее — грустную улыбку — в его голосе, когда тот спрашивает: — Почему раньше не сказал? — А ты бы услышал? Некоторое время Питер не отзывается, но в конечном итоге все же отвечает: — Нет. Не услышал бы. А затем они просто стоят. Молча, сцепившись в безумно крепком объятии, в котором не получается дышать на полные легкие. Впитывая тепло, тоску и сожаление, вину и боль. Они понимают друг друга без слов. Когда настолько ощущаешь другого человека — кожей, нутром, всей израненной сутью — слова не нужны. Кроме разве что трех. Последних. Питер озвучивает их первым. — Я люблю тебя. Стайлз чувствует странное умиротворение вперемешку с подвывающей под ребрами болью, произнося: — Я тебя тоже люблю. Губы Питера благодарно находят его губы, прижимаясь мягко и почти невесомо. Они целуются неторопливо, без языка и лишнего напора. Сплошная полосующая нежность, которая ребрами наружу выворачивает. Щеки обжигает, словно кислотой, но Стайлз не отстраняется, продолжая говорить губами то, что не может сказать вслух. И Питер отвечает, впервые слыша и слушая, вытирая пальцами влагу с его лица. Оказывается, чтобы быть услышанным, необязательно орать об этом на весь мир. Оказывается, отпускать действительно намного тяжелее. Это равняется маленькой смерти, и сердце словно на миг и вправду прекращает свои удары, а дыхание застревает в груди. Но иногда без этого никак. Иногда нужно немного умирать, чтобы продолжать жить дальше.