Расшифровка

Палата Савелия Алексеевича точь-в-точь походит на его собственную: те же светло-бежевые стены, громоздкое кожаное кресло около кровати, даже картина с пейзажем на стене идентичная. Воздух, наверное, такой же — пропитанный запахом лекарств, болезней и травм. Ян вдыхает полной грудью, принюхивается, но единственное, что ощущает, — слабый аромат кедра, отзвуки кардамона. Каждый сантиметр палаты, постельное белье, подушки, одеяло, уголки, щелочки и трещинки в полу, все пронизано едва уловимым, остаточным запахом парфюма Антипова. Он витает в воздухе, проникает в легкие, проходит через сердце и растекается вместе с кровью полным комфортом, умиротворением и спокойствием. Ян иронично думает, что комфорт и больничная палата — это вещи несовместимые, параллельные. Но они умудряются пересечься, срастись в одно целое благодаря единственному связующему звену. Оно сидит близко. Вдыхает такой же воздух. И в целом, просто есть. Существует. Рядом. А все вокруг лишь благодаря этому становится кардинально иным. — Знаете, это так чертовски странно… Вот мы сейчас будто в какую-то киношку по первому каналу попали. Там тоже за один день с героями умудряется произойти куча всякого пиздеца. В таком количестве, что вообще-то с большинством людей и за всю жизнь не происходит, — говорит Воскресенский спокойно, без надрыва и без язвительности. Просто констатирует всю абсурдность ситуации. Она смешна и нелепа в своей сюрреалистичности, полной кинематографичности от начала и до самого конца. — М-мм, значит, следующим у нас по плану должен быть хэппи энд? — Савелий незаметно, случайно поддается атмосфере — мимолетности иллюзорного спокойствия, легкой игривости, — потихоньку начинает отогреваться теплом чужой руки, зажатой в своей собственной. Отпускает контроль, окончательно срывает спадающие маски и потворствует Яну. Отвлекается бессмысленным разговором от ломоты во всем теле, от раскалывающейся головы, от разваливающегося на части самого себя. — Пфф, да по вам сразу заметно, что вы нифига не шарите за ширпотребные мелодрамы по телеку! — А ты прям… — стопорится. Морщится, пытаясь повторить сленговое словечко как можно более естественно. Будто говорит его ничуть не реже, чем сам Воскресенский. — Шаришь за них? — Ну тип не то чтобы очень. Но сами подумайте, для хэппи энда еще рановато. Да и больничка — это ж самое милое дело дня какой-нибудь сцены с ядом, добавленным подкупленной медсестрой в капельницу, или с уколом с наркотой. И в тот самый момент опасности главный герой, не жалея себя и своего покалеченного в аварии тела, несется в палату к любимому и спасает от покушения на убийство! Этот момент внезапно пережитой опасности позволяет главным героям еще сильнее проникнуться друг к другу теплыми чувствами и укрепляет их союз. А дальше следующие испытания. По нарастающей. — Ужасно. Почему ты думаешь, что герои просто не могут спокойно поправиться, и чтобы без происшествий? Неужели только драмы могут укрепить отношения? Разве все сериалы так однотипны? — Не, ну… Просто это будет держать зрителей в напряжении, создаст интригу и все такое. Иначе какой смысл героям вообще попадать в аварию? — Что ж, тогда… как тебе вот такой вариант, — усмехается Савелий едко, надрывно. С затаенным, не отпускающим отчаянием. Необъяснимой обреченностью в резкости произнесенных слов. — Представь, лежат себе герои в больнице, лечатся, думают, что попали в случайное ДТП. И все вроде бы хорошо, все спокойны, расслаблены. Никаких подвохов. А потом — «бац» и узнают, что аварию-то подстроили. Предположим, чтобы запугать. Убить. Или выставить предупреждение. Интригующе, не правда ли? Ян не успевает заметить изменения в интонациях, не улавливает сгустившийся, потемневший и помрачневший эмоциональный фон. Он раззадоривается мыслями о хитросплетении сюжетных поворотов, прокручивает слова Савелия и накладывает их друг на друга у себя в голове, вырисовывая какие-то совершенно шакальные, идиотские сцены остросюжетных романтических историй. — Блин, да вы прям Дэн Браун на минималках. Не «Код да Винчи» и даже не «Точка обмана», конечно, но чет от криминально-детективного триллера есть. — Криминально-детективный триллер. Да уж, — повторяет на грани слышимости. — А что? Я б такой посмотрел, — Ян смеется в полголоса. Устало, но искренне. — Не стоит. Это фильм с грустным концом, — говорит Савелий. И смотрит, смотрит. Смотрит тяжелым, нечитаемым взглядом, от которого нарастает тревога, тремор проходит по пальцам рук. Слова откликаются странной тянущей болью, чувством незримой утраты, еще не случившейся трагедией. Ян чуть крепче сжимает чужую ладонь в своей, будто боится, что эта эфемерная опасность произнесенной фразы прямо сейчас обрушится на них лавиной. Снесет и разлучит. Хочется спросить: «Почему вы так думаете, с чего это взяли?». Или возразить: «Может, это просто первая часть истории? А в конце они будут счастливы». Но ни один из вариантов так и не вырывается наружу. Ведь глупо это — спорить из-за какого-то сериала, которого не существует. Даже если он совершенно неоправданно чудится значимым, важным. Настоящим. А Савелий все молчит. Долго, тяжело. И руку свою, надежно спрятанную в ладонях Яна, в итоге высвобождает с такой легкостью. Будто отрекается от всего, что еще совсем недавно было и казалось естественным, правильным. Единственно верным. Савелий снова закрывается, маскируясь за маской отрешенности и безразличия. Атмосфера в миг становится гнетущей. Давит на плечи, цепляется уколами-мурашками по всему телу и в конечном итоге вбивается колом прямиком в легкие. Воздух сгущается, пропитанный ароматом каких-то мазей, таблеток — всевозможных лекарств. И Ян снова оказывается в обыкновенной больничной палате рядом с таким же классическим пациентом, как и он сам. Магия больше не действует. Наверное, потому, что Савелий — ужасный волшебник. Даром преподаватели время на него тратили. Не окупилось. Они оба возвращаются в реальность. Тут нет любящего взгляда, облегчения и благодарности в кончиках приподнятых губ, а рука в итоге высвобождается из захвата. И попытка передать свое тепло, поделиться им, так и остается неудавшейся. Потому что чужие пальцы все еще ледяные, как их не согревай. Ян и сам начинает замерзать, обдуваемый морозными ветрами чужого молчания и отрешенности. Пропитывается запахом спирта, несмываемым душком всевозможных болезней, ароматом непрекращающихся страданий. Холод проходится мурашками по всему его телу, раздражает свежие раны и наконец-таки снимает застилавшую сознание пелену. Он просыпается от отупляющего морока. Теперь Ян понимает, что недавно сформировавшееся желание, пожирающая его изнутри потребность завладеть Савелием Алексеевичем, переключить его внимание на себя одного, случайно переплелась с произошедшими событиями и извратилась в странный, неожиданный и бесконтрольный порыв. Надобность защитить, сохранить. Поэтому-то он ухватился за неразумную, но единственно доступную в тот момент мысль, за промелькнувшее стремление увидеть Савелия. А когда увидел — защитить его. От боли, гримасой, отображающейся на бледном лице, от отчаяния, плещущегося в глубине серых глаз. Он потерялся в непрекращающемся шуме в голове, в круговороте мыслей о переживающей матери, о пропущенной рабочей смене, о потерянном в больнице времени и счетах за лечение. А потом окончательно утонул в нетипичной для Савелия Алексеевича слабости, в его ничего не значащем, но таком жарком и правильном: «Садись. Рядом». Ян утоп, задохнулся в крупице тепла, дарованной ему в недрах шельфового ледника. И захотел тоже дать что-то взамен. Такое же теплое, обнадеживающее. Нормальное. Что-то из обыкновенной жизни обычных людей, зовущееся поддержкой и состраданием. Но все это — блажь. Ян попытался утешать пустыми, обманчивыми словами: «Все хорошо, все будет хорошо». Теми же, какие ему недавно говорил врач, крепкий мужчина с исполинскими плечами. Теми, которым он почему-то поверил. Только у него самого отчего-то не получилось. Возможно, все дело в отсутствии белого врачебного халата или в мертвых голубых глазах и слишком сухом, слабом голосе. Но Савелий ему не поверил, отдернул свою руку, — запрещая, — прекращая любые попытки отогреть и успокоить. Заковал себя в мраморное равнодушие. Не позволил Яну впервые за долгие годы снова попытаться быть человечным. Этот жест — моментально исчезающая прохлада, иррациональная потеря ощущения целостности, отторжение всей искренности, надежды и веры Воскресенского — показал всю степень его заблуждений. Ян забыл простую истину, всегда витавшую на поверхности и от этого менее всего заметную. Он не защитник. Не охранник. Ему не дано быть чужим утешением или тихой гаванью. Это не его способ, чтобы полностью завладеть вниманием Антипова. Для этого есть такие, как Ксения: удобные и умеющие в подходящий момент сказать нужные слова, дать правильное тепло, и остающиеся в ожидании следующего шанса. Подбирающиеся к своей жертве примитивными людскими методами. У него же за маскировкой из натянутой на себя человеческой кожи и костей — бездонное дьявольское естество. Похожий внешний вид и полное внутреннее несоответствие. Неумение в нормальное и привычное поведение. Никакой стопроцентной мимикрии никогда не получится. Ян разучился пытаться быть кому-то нужным многие годы назад, когда прозрел и понял, что в момент настоящей нужды человек чаще всего остается один на один с собой и своей проблемой. Он стал эгоистичен, циничен и черств к окружающим. Ему не требовалось учиться искренне утешать, потому что мать оказалась гораздо сильнее его и смогла справиться с потерей, Леша был крайне отходчив и никогда долго не обижался, а Кир, наверное, просто хорошо умел скрывать свои чувства и также не ждал и не требовал ни от кого утешений. Поэтому глупо было пробовать делать то, что до этого не умел, и думать, что все получится с первого раза. Теперь Ян вспоминает, кто он на самом деле и какие методы привык использовать для достижения целей. Нетипичные. Ненормальные. Дикие. А то, что было, — слащавое, сочувствующее, согревающее без желания спалить дотла. Это. Это. Э т о. Отвратительно и тошнотворно. Мерзко и унизительно. Это полнейший, бесповоротный, окончательный ебаный стыд. От самого себя. — Знаете, я тоже рад, что вы живы, — выдавливает сквозь зубы Ян. Боится, что как бы ни сдерживался, в голос все равно просочится это отвращение к унизительному ощущению собственной оплошности. Боится снова дать слабину. Попытаться быть человечным. — Спасибо, — равнодушно благодарит Антипов. Искусственно. Больше отдает: «Помолчи, отстань». — Хах, и за что же? — слова выходят ядовитыми, полными неперекрывающейся горечи и обиды. Жалкой попытки то ли уколоть хоть как-то, хоть чем-то, то ли заставить обратить на себя внимание. — За беспокойство. — «Давай на этом закончим. Хватит. Отстань. Уйди». — Не стоит, — отрезает. — Не благодарите, если это не искренне, от такого воротит. А это прям капец как не искренне. Невооруженным глазом видно. — Это, конечно, базовая вежливость. Но вполне искренняя, — возражает, вытягивает, выталкивает из себя Савелий. Отстраняется, отодвигается подальше, к середине кровати, с намеренной медлительностью и осторожностью, чтобы не потревожить ни одной раны, ненароком не вызвать новый приступ боли. Пытается аккуратно опустить голову на подушку. Но выходит ровно с той неловкостью и грузностью человека, у которого болит все тело от головы до пяток. Смотрится довольно жалко. Жалостливо. До ноющего, зудящего ощущения в области грудной клетки, где-то под ребрами. Или под сердцем, в сердце. Ровно до той степени невыносимо, что хочется снова сесть перед ним на колени, схватить за руку и продолжить заговаривать зубы тупым и бессмысленным уверением, что все будет хорошо. А это пережитая стадия. Пройденный этап. Проваленный. Ян сам один сплошной и непрекращающийся сгусток, сосредоточие боли. Только жалости к себе он почему-то не испытывает. А ведь между ними с Савелием сейчас лишь одно явное отличие — умение эту боль прятать. Маскировать, заталкивать в дальний угол подсознания, заглатывать, не давясь, вместе с комом крови и не вырвавшимся криком. Вот и все отличия. А какой контраст. — Ага, верю, — язвит. Выдавливает зачатки вновь проклевывающегося сострадания едкими словами-химикатами и выведенным до идеала умением превращать ненужные добрые чувства в агрессию и злость. — Ты невыносим. Зачем опять начинаешь… Хочется по-детски грубо и обиженно ответить, что начинает все здесь совсем не он. Перекинуть ответственность, как горячую картошку, чтобы уже не ему обжигаться, возиться, разгребать. Но это, наверное, окажется откровенной ложью и самообманом. Потому что Савелий Алексеевич прав. Ян Воскресенский действительно невыносим — скверный характер, ужасные методы и куча копошащихся тараканов-секретов внутри. И это он начинает первым, когда выбирает собственный эгоизм и тщеславие. Когда вместо того, чтобы развернуться и уйти, он не только подслушивает разговор ведьмы-Ксении с левым мужиком, но и записывает его. После этого весь прямой маршрут извращается в строфоиду. Искривляется, загибается петлей. Превращается в черт-те что, где сложно разобраться не только в чувствах чужих и собственных, их причинах, свойствах и результатах. Но и вообще во всем происходящем. А отступать уже некуда. Поздно. Когда засовываешь не только нос, но и всю голову в мышиную нору, вылезать — бесполезно. Делать вид, что ничего не было — глупо. — Ладно, — соглашается Воскресенский. — Что там с водителем ебаного фургона и че вообще произошло? Это, господи, блять, точно случайная авария? — Ян, не матерись, — просит Антипов заученно. С приевшейся, вживленной в подкорку настройкой педагога, включающейся в моменты полнейшей дезориентированности систем головного мозга. Когда единственное, что еще остается в темном прямоугольнике подсознания, — это код 404. Сервер не справляется. У сервера нет ответов на поступающие вопросы. Пожалуйста, перестаньте спрашивать то, от чего сервер нещадно лагает. Или хочет сдохнуть. Прямо на больничной койке. Спрашивать Ян действительно перестает. Не из-за стремления поберечь ментальное здоровье Савелия Алексеевича, прячущегося от Воскресенского, и неудобных, провокационных вопросов за натянутым до подбородка белым пододеяльником стеганого пухового одеяла. Просто надобность пропадает. Все ясно без слов. Савелий молчит однозначно, чересчур громко. А Ян не такой дурак, каким показывает себя в стенах институтских аудиторий однокурсникам и преподавателям, каким иногда прикидывается перед начальством на работе, чтобы меньше с него спрашивали. Он с первого взгляда узнает выходящего из палаты Михаила Демьянова, хотя лицезрел его лицо до этого только в новостных статьях в интернете. Вспоминает подслушанный разговор ведьмы-Ксении о дележке власти внутри компании Антиповых. Складывает, суммирует имеющиеся данные, прибавляет охранников-сторожей с обратной стороны двери, множит все на х — несущийся на них фургон. И получает лютую псевдоматематическую дичь. Полнейший пиздец. Взрывоопасную смесь. Что-то между коктейлем Молотова и тринитротолуолом. Что-то похожее на полнейший потенциальный разгром в недалеком будущем, в котором Савелий Алексеевич — ценный ресурс, генерал-лейтенант невидимого фронта Antip Lines. В отличие от него Воскресенский даже не рядовой солдат. Он — залетный мальчишка, который должен был отправиться в бункер, а оказался на передовой, прямо на линии огня. Он не расходный материал, не смертник. Не неучтенная переменная. Он просто незначительная погрешность в измерениях. И, по сути, логике и здравому смыслу, тягаться со взрослыми дядечками в дорогущих костюмах и пытаться влезть в их мутные, опасные игры — это плохая идея. Отвратительная. Но Ян уже засунул голову в мышиную нору, сдал злобный план Ксении с потрохами, попал в случайную-неслучайную аварию и решил, что Савелий Алексеевич Антипов обязан в толпе миллионов лиц видеть — замечать, узнавать — только его одного. Это решение — апогей маразма отключившегося мозга. Не ошибка — приговор. Единственная секунда, отделяющая летящее с крыши дома тело от столкновения с грязным, испещренным выбоинами, серым покрытием асфальта. Ян смотрит на все еще молчащего, утопающего то ли в жалости к себе, то ли в ненависти, стыдливости, безысходности, Савелия. Думает: «Какого хуя он мне так всрался?» Думает, думает. Думает. Ни к какому адекватному выводу не приходит. Понимает только, что, наверное, он гребаный латентный суицидник. Кто-то выбирает перерезать себе вены, наглотаться таблеток, кто-то — выпрыгнуть из окна или шагнуть вниз на обжигающий металл рельс, чтобы всю грязную работу переложить на несущийся вперед поезд и невинного машиниста. А Ян — оригинал. Уникум. Вундеркинд самых хитровыебанных методов. Он выбирает впахивать до изнеможения сначала ночную смену в баре, а с утра плестись в ресторан, и так по кругу. В школьные годы выбирает сначала ввязываться в драки с одноклассниками, а потом участвовать в подпольных уличных боях. Выбирает вместо ухода от конфликтов усугублять ситуацию и нарываться. Выбирает быть вызывающим, раздражающим, невыносимым. Ничего удивительного, что сейчас Ян Воскресенский выбирает неоправданные риски, перетягивание каната из «приманю тебя поближе парой слов» в «столкну тебя в бездну выдернутой рукой», вечную игру в сапера, где от одного единственного слова зависит взорвешься или взлетишь до небес. Ян Воскресенский выбирает Савелия Алексеевича Антипова. Потому что он — медленная смерть, риск на грани фола, ставка на зеро, карт-бланш на использование ядерки в любой момент, бомба замедленного действия. «Если не выгорит, — думает, — всегда остается припасенная в темном углу комнаты веревка и кусок ромашкового мыла». Думает: «Похуй-нахуй». — Вы молчите громче всяких слов, — говорит в итоге. — Что? — Савелий сжимается, скукоживается на кровати, под одеялом. Хочет превратиться в невидимку, испариться, сбежать куда-нибудь подальше. И все же отвечает, переспрашивает. Ему кажется, что эти простые три буквы — одно слово —выбивают остатки жизни. Обжигают внутренние органы раскаленным железом. Он выхаркивает их через нескончаемые мучения перегревающегося разума, просыпающейся лишь сейчас совести. После вопросов-утверждений Яна. Потому что снова не знает, что еще может сказать. Стоит ли вообще еще хоть что-то говорить? Или лучше сразу сделать харакири, то ли искупляя грехи, то ли просто прекращая собственные мучения. — Молчите, говорю, так, что можете уже ничего не отвечать. И без этого все ясно, — Ян бьет этой единственной фразой сильнее и больнее, чем способен был бы ударить кулаками по чужому лицу. Вместо точного, выверенного замаха — выстрел пулеметной дробью-словами. Бам — у Савелия натягивается кожа на кадыке от чересчур громкого глотка. Ба-бам — потрескавшиеся мелкими ранками губы поджимаются. Ба-да-бам — голос дрожит, будто вот-вот сорвется. Бдыщ — сердце стучит настолько громко и рьяно, что его биение слышно через грудную клетку, через плотный материал одеяла, через разделяющее Савелия и Яна расстояние от изголовья до изножья кровати. — Ян, не наду… Это не то… — Хочет сказать: «Это не то, что ты думаешь». И это уже будет однозначнее, чем молчание. Это уже фактически «да, ты прав», только другими словами при том же смысле. Это уже почти летальный исход от последнего выстрела-слова. Но дверь в палату вдруг резко открывается, с громким стуком врезаясь в стену. Момент разлетается, раскалывается вдребезги, так и не приходя к своей кульминации. Ян раздосадовано морщится, сжимает-разжимает кулаки, врезаясь отросшими ногтями в нежную кожу линии жизни. Переводит взгляд — обжигающие пристальные голубые искры-газовые вспышки — на вошедшего. Нисколько не удивляется тому, кого видит. Михаил Демьянов все еще выглядит, как самая вертлявая крыса, лоснящаяся блеском черного, идеально выглаженного костюма. Если просканировать основательнее — холодная, ядовитая, смертельно опасная змеюка. Мерзкое отродье. А это всего лишь вторая встреча, суммарно — минут пять, не более. «А вот это было специально, — думает. — Сто проц все слышал и вошел именно сейчас. Выбрал, блять, самый подходящий момент». Потому что знал, что стоит немного поднажать, и Савелий расколется. Не выдержит давления, напирающего похлеще фуры Яна, прогнется под его едкими, точными словами, покроется трещинами, лишь посмотрев на него в больничной одежде. Сломается окончательно, потому что больше не сможет выносить взрывоопасный микс физической и душевной боли, возведенной в абсолют. Михаил успевает ровно перед началом конца. Разминирует заложенную бомбу едва не сказанных слов, переводя все внимание на себя. Он становится идеальной мишенью, вырвиглазной красной тряпкой для отчаявшегося Савелия. Его лучшей — нарочной — целью, козлом отпущения. — Стучаться не учили? — обозленно спрашивает Савелий. Приподымается на локтях, садясь на постели и облокачиваясь спиной на подушку. Натягивается, как струна, готовая разорваться и полоснуть тронувшего ее до крови, до мяса, до самых костей. Яну остается только предъявить недовольство двери. Высказать ей все, что не может сказать ни охранникам-сторожам, слушающихся не того хозяина, ни самому хозяину, с которым нужно быть максимально осторожным. Ни Антипову. Потому что на данный момент в рейтинге по количеству работающих нейронов головного мозга он находится где-то ниже нуля. В отрицательном значении. Только куску дерева, выкрашенному в белый, от мысленных проклятий ничего не станется. Дверь с легкостью открывается, стоит только потянуть за ручку. Отворяется и пропускает чужака. Человека, от чьего появления в зоне видимости, досягаемости, уже покалывает костяшки пальцев, ноги напрягаются и сердце ускоряет свой ритм. Хочется тут же занять позицию, чтобы в момент опасности успеть ответить, наброситься и подавить. Ян ощущает себя дикой уличной псиной, грязной дворнягой, которая прекрасно знает, что ее место в темном углу подворотни рядом со смердящей вонью мусорок. Но незначительное проявление доброты — нежность холодной руки, «садись рядом», предложенная мягкая кровать в квартире-пустыре, сладость нежного малинового тарта на языке — до сих пор покалывает тонюсенькими иглами окаменевшее сердце, заставляет его кровоточить. И как бы разум не твердил, что он не защитник и не охранник, — обыкновенная дворняга, единожды прикормленная из жалости. Ян все равно чувствует, что перегрызет обидчику глотку, если что-то пойдет не так. Если что-то пойдет не так, он будет защищать и защищаться. Потому что бешеные дворовые шавки защищаются единственным известным им способом — нападением. — Неужели я не вовремя? Оторвал вас от чего-то интересного? Ворковали, влюбленные голубки? — лыбится Михаил. — Прости, братик, честно, каюсь! Ян замечает, как Савелий тут же хмурит брови и сводит губы, сжимает их в одну тонкую белую линию после елейно сказанного «братик». Он будто пытается сдержаться от молниеносно вспыхнувшего приступа то ли задушить Демьянова прямо сейчас, то ли придушить самого себя, чтобы больше не слышать этого мерзкого, тошнотворного обращения. — Господи Боже, — бормочет Антипов. — Ебаный пиздец, — шепчет Ян. И его даже не одергивают. — Ну зачем же так грубо. Можно было просто сказать, что не ворковали. Я бы поверил, — вздыхает Михаил. Театрально поднимает руки вверх, будто сдается. Мол, не нарочно сказал. И проходит вглубь комнаты, без зазрения совести разваливается в массивном кожаном кресле напротив кровати. Глаза своим непосредственным присутствием мозолит. Становится ясно, что теперь никаких чистосердечных признаний не предвидится. Ситуация превратится в цирковое представление, где Яну отведена почетная роль клоуна. И единственное, что ему светит, — это лапша на уши в виде «не влезай в разборки взрослых, сиди в своей песочнице и лепи куличики» и «сериалов пересмотрел и теперь во всем ищешь вселенские заговоры». Возможно, Савелий добавит «это не то, что ты думаешь». И это позорно — оставаться ни с чем. Не удостоенным даже правды. — Вам бы, дядь, лучше провериться. Голову желательно. Одна хрень, в больничке торчите. Так хоть с пользой время проведете, — язвит Воскресенский. И тут же замечает, как две пары глаз синхронно переводят все свое внимание на него. Одни — сначала с нескрываемым удивлением, граничащим с восхищением, секундным обожанием, позднее — с тихой болью, выплескивающимся сожалением. Другие, продолжающие лучиться искусственным весельем, — с некой долей заинтересованности. — Оу, обидно, — возмущается. — Разве я похож на дядю? «На ебанутого похож, — думает. — И я тоже. Раз ведусь на всю эту муть и пляшу под твою дудку». — То есть к психу претензий нет? — говорит. — Это я слышу намного чаще. — Оно и понятно, почему. — Хватит. Вы. Оба, — чеканит Савелий. Не выдерживает, закатывает глаза. Тянется заученным, привычным жестом руки к переносице, чтобы помассировать. Но на середине одергивает ее, вспоминая про вставленный в кисть катетер, и совсем теряется. Вымученно, громко вздыхает, показывая, как ему все надоели. Где-то на периферии зафиксированного, притягивающегося к Антипову взгляда, Ян различает шевеление губ Михаила, слышит его примирительное: «Ладно-ладно, не сердись, братец. Это вредно для здоровья. Мы больше не будем плохо себя вести». И совсем не понимает, когда сам успевает согласно поддакнуть, лишь бы чужое лицо не кривилось от боли-усталости-раздражения. Они в этот момент Савелия раздражают, наверное, оба. Просто каждый по-разному. Михаил — постфактум, как единственная возможная реакция на его появление в поле зрения. От надобности видеть его надменное лицо, застывшую едкую усмешку. Как что-то неимоверное личное, давнее, полное пронесенной сквозь десятки лет обиды. Ян — неизвестностью, неопределенностью. Избытком намешанных и связанных чувств: извечной ядовитостью фраз, постоянным эффектом неожиданности, неуправляемостью. Чувством вины из-за произошедшего и незнанием, что делать дальше. Поэтому Савелий хочет избавиться от них обоих хотя бы на сегодняшний вечер. На несколько часов. Чтобы переварить всю неразбериху в собственной голове или просто отдохнуть, пострадать в одиночестве. Ян явственно понимает его мотивы и желания, считывает их, словно открытую книгу. Где-то между вдохом-выдохом, неосторожным поворотом головы от Антипова куда-то в сторону между креслом и входной дверью и резкой пульсирующей болью по всей лобной доли, думает, что, возможно, на сегодня и правда достаточно. Он тоже чертовски устал. Неожиданно вспоминает, что перед уходом нужно вернуть айфон. Не зря же он его с собой притащил. Пытается отыскать белую коробочку взглядом: на полу в ногах, за сидящем и скучающем в кресле Михаилом, рядом с дверью. Прощупывает около себя руками место на кровати. Но нигде не замечает. Думает: либо это был бред воспаленного мозга, вкупе с сотрясом и галюнами, либо она где-то под кроватью. Затолкал туда случайно, когда бросился играть в поддержку и опору. — Что случилось? — интересуется Савелий, когда Ян присаживается на корточки и по локоть засовывает руку под кровать, пытаясь нащупать острые углы коробки. — Э-э-э, ну, я телефон принес с собой сюда, новый который. Вернуть хотел. А куда положил — фиг знает… Наверное, — запинается. — О-о-о, во. Нашел. Одеяло слегка приминается сначала под положенной на него коробкой, вытащенной из темноты, потом под хваткой руки, в конце — под весом пересевшего на кровать Яна. — Зачем возвращаешь? Цвет не понравился? Модель не та? — Не, все ок, — выдыхает, пытаясь пережить, переждать тремор ослабевших рук и ног, нарастающую пульсацию в висках из-за приседаний и наклонов. Думает, что обезболивающие как-то чересчур быстро прекращают действовать. И это фигово. Это значит, что он может не успеть скрыть момент своей слабости. Оказаться безоружным, уязвимым сразу перед двумя людьми. И еще неизвестно, перед кем из них — хуже. — Тогда почему не хочешь брать? Твой телефон разбился, и хотя бы купить новый взамен я могу. Это совсем не дорого. — Ага, забирай и не парься, от одного айфона братец не обеднеет, — безынтонационно говорит Михаил, явно более не заинтересованный в происходящем. — Мне не надо. Серебро надкусанного яблока на коробке режет глаза своим блеском, а вычитанная еще в своей палате информация о модели телефона и количестве гигабайт, как назло, всплывает в памяти. И Яну чудится, что под картонной крышкой лежит не телефон — металл, стекло, оперативка, плата, процессор, — а толстая и неимоверно тяжелая стопка пятитысячных купюр. Отныне бесполезная, идущая только в утиль. Или тянущая прикоснувшегося на дно. Куда-то глубже Марианской впадины. Его отказ — не неудобство и неловкость от дорогого подарка. Не стремление показаться лучше в чужих глазах. Это что-то между нежеланием продавать свое молчание, отсутствие дальнейшего интереса за бесполезный гаджет, перманентным отвращением и жалким проблеском проснувшейся гордости. Никому особо и не нужной. Яну в особенности. Он эту гордость давно атрофировал дорогущими брендовыми шмотками с Легова плеча, которые носит до сих пор. Потому что выучил урок и знает, что внешний вид — один из критериев лучшего или худшего отношения к человеку. Потому что меньше докапываются. Он вытравил гордость крупными чаевыми от богатых постоянниц бара за сладкие речи и состроенные слезливые, уставшие глазки. Остатками просрочки, помогающей экономить на продуктах, от добродушных поваров из ресторана. Словами Лешика «погнали в кинцо, сегодня я щедрый и сам плачу» и собственным согласием. Ян вшивую гордость выжег из сердца до зарубцевавшегося уродливого шрама. Но иногда — рядом с Савелием Алексеевичем очень часто, — через ее побелевшие и огрубевшие концы вновь просачивается желание в собственное достоинство и какую-то совершенно бессмысленную «себе цену». А за внешним фасадом его цена — меньше одной копейки. И Ян повторяет снова. Упрямо. Твердо. «Нет». «Я не возьму». «Мне не надо». Замечает, как Савелий стреляет взглядом в Демьянова в немом крике: «Я не справляюсь, да скажи ты ему уже что-нибудь, у тебя же так хорошо получается убеждать». И как тот клонит голову чуть вбок, усмехается и пожимает плечами — «сам разбирайся, б р а т е ц». — Уже ведь куплен, куда его теперь? — очередная попытка. — Обратно в магаз? — очередная неудача. Одного долгого, вязкого ртутного взгляда Савелия хватает, чтобы понять, вопрос — говно. Ровно такой же отвратительно тупой и бесполезный, как «это не то, что ты думаешь». Но он все еще не похож на согласие. И это — плюс. Главная его ценность. Савелий молчит. Так же долго, вязко, как и смотрит. Молчит, в отличие от своего брата, предельно понятно. Кристально ясно. Это что-то на подсознательном уровне. Вживленный в подкорку головного мозга переводчик со стопроцентной точностью фиксирует легкий прищур посеревших, покрывшихся матовой пленкой глаз, уровень наклона головы и мелко подергивающийся уголок правой губы и трансформирует их в невысказанные слова. Что-то между: «Я тебя не выдерживаю. Я с тобой не справляюсь» и «Мне и так плохо. Умоляю, пощади и просто дай мне откупиться без лишней головной боли». — Ну себе оставьте тогда, я хз. «Только не всовывайте мне в руки эту горящую адским огнем пачку купюр, замаскированных под мобилу». «Дайте побыть гордым». «Дайте». — Ян, — шепчет тихо. Нежно. Умоляюще. Совсем непривычно. До той степени, что у неподготовленного Яна щемит в подреберье секунду, две, пять. «Блять». Отпускает совсем нехотя, невероятно долго. И ощущается даже хуже, чем первые десять минут после пробуждения на больничной койке, когда глаза нещадно режет от света ламп, постепенно скрывающегося вечернего солнца, голова раскалывается от ритмичного стука барабанов, а остального тела попросту не существует. Сейчас он чувствует и руки, и ноги, и сбрендившее, сошедшее с нормального ритма сердце. Всего две буквы, одно слово, до боли знакомое, выученное наизусть. Просто имя, которое за его жизнь кто и как только не произносил, Антипов в том числе. Но почему-то по телу проходится волна мурашек, волоски встают дыбом, кости ломит, на скулах расползаются насыщенно алые пятна румянца, переходят на шею и фаланги пальцев рук. Предательские, бесконтрольные. Их однозначно замечают все находящиеся в палате. Потому что освещение слишком яркое, под ним природная бледность Яна, сменяющаяся краснотой, заметна только так. Не спасают ни порезы-ранки на лице и бинты на предплечье. Ян делает глубокий, звучный и жадный вдох, сжимает челюсти до скрипа, перемешивающегося с болью. Злится. Злится и еще раз злится. Понимает, что некоторое время не дышал. Умудрился забыть, как вообще это делается. Настолько его выбило из колеи. Покорежило. Переклинило. — Ян? — повторяет вопросительно. Собственное имя отдается звуковой галлюцинацией в голове, заевшей на одном слове пластинкой. Оно — до безобразия соблазнительное. Интимное. Гипнотическое. Оно такое, каким быть вообще не может. Не имеет права на законодательном уровне его девятнадцати прожитых лет жизни. Но Савелий произносит — молит, — его имя сладко и ласково. До только чудом не случившегося сердечного приступа, до атрофировавшегося умения дышать, до невозможности больше распознать скрывающиеся за ним скрытые смыслы, проглоченные продолжения. Фактически до сорвавшегося с губ согласия. «Так, — думает Воскресенский, — соблазняют девушек». Спокойно, томно и ненавязчиво. Срабатывает в 99 случаях из 100. Так Савелий Алексеевич Антипов умудрился ненароком покорить множество студенток их института. Не зря Полина сравнивает его с каким-нибудь красавчиком из сериала с Нетфликса. И так же, скорее всего, он с легкой руки, — разъезжающий на гребаном выпендрежном порше, живущий в огромной квартире-пустыре, с ног до головы упакованный в брендовые шмотки, — с зажатыми шелестящими купюрами и вкрадчивым, холодно-вежливым голосом, запросто заставил Ксению желать заполучить его. Наверное, он так умеет говорить профессионально. Нужные интонации, приятный тембр. Годами выработанный навык. Или того хуже — врожденный талант, доведенный до идеала упорными практиками. Ян уверен, что Антипов сам не понимает, не замечает, с какими именно интонациями, с каким двойным дном-смыслом-умыслом произносит, повторяет его имя. А если понимает, то это — финиш. Идеальный контрольный выстрел, совершенный из холодного расчета и еще черт пойми чего. Потому что Ян Воскресенский вовсе не девушка. И соблазнять его — лютая херь. Ян прикрывает глаза, жмурится. Вдох-выдох-сдох. За закрытыми веками комиксами-картинками проносятся моменты недалекого прошлого. Вот они с Савелием Алексеевичем сидят у него дома на полу — огромные панорамные окна, скудный интерьер, слабый запах перегара, — и тот отодвигается, будто умеет считывать ощущения Яна без слов, понимает на интуитивном уровне, чувствует на молекулярной основе. Потом — парковка около ресторана. И Ян не может понять, что его сейчас обжигает: нагретый капот машины под ним или непозволительная близость Савелия. Происходящее похоже на что-то между наркотическим приходом и адреналиновым шоком. Незаконный микс, убойная смесь. После него в голове не остается ни единой здравой мысли, только сплошная пустота. Штиль. Запах сигарет — привычный и непривычный одновременно. «Сигаретка найдется?» — «Но вы же вроде не курите». «Не курю. Ну так что? Дашь одну?» — «Да». Негромкий, звучный, странно обволакивающий и зачаровывающий смех, разносящийся по салону машины. Тепло. Тяжесть руки. «Ну, всякое может быть, — думает в итоге. — Мало ли». Это предположение расположено на одном уровне вероятности с тем, где высокомерная красотка Светка согласится встречаться с Лешиком. Или, где Кир придет и скажет: «Я нашел члена своей семьи, и мы будем жить вместе». Шансы, конечно, имеются в обоих вариантах, но они настолько крошечные, фактически около-нулевые. Так что соблазнять его — все еще лютая херь. Вариант из параллельной вселенной, бред воспаленного после сотрясения мозга. — Мне не надо, — бормочет заплетающимся языком. — Я… я пойду. Третьего блядского «Ян» он просто не выдержит. Поэтому выбирает самый логичный, единственно известный вариант — убежать. Он умеет бегать, наверное, не хуже профессиональных атлетов. Разница только в том, что те зарабатывают на этом баснословные суммы денег, а Ян получает возможность остаться целым или почти целым. Но лучше всего у него получается забег на длинные дистанции от самого себя и пожирающих изнутри мыслей. Тут даже не важно: в форме он или в полнейшем раздрае. Задача ясна и изучена на все сто процентов, финиш где-то за скоростью сверхзвуковой, в радиусе Плутона. И Воскресенский действует на автомате, встроенном автопилоте внутри собственного тела. Резко подымается с кровати, игнорируя потемневший, покрывшийся серыми мушками-блестками мир перед глазами. Думает: «Заебись. Не увижу его лица. И это легче. От этого, блять, проще». Делает первый шаг робко, неуверенно, ожидая, что сейчас снова начнет нещадно шатать — похлеще землетрясения в шесть баллов по шкале Рихтера. Но на удивление не шатает. Поэтому Ян не отсчитывает шаги от койки до двери, за ненадобностью. И через несколько десятков секунд оказывается около нее, хватается за ручку крепко, железобетонно. Уже на выходе переваривает гомон переговаривающихся-переругивающихся голосов: «Что случилось? Ян?.. Демьянов, а ты куда? Стой» — «Пойду провожу». «Отстань от него уже, не трогай. Он сам дойдет» — «Вот потому я все дерьмо за тобой и разгребаю, что ты такой тупой и невнимательный. Дойдет он сам, ага». Даже вроде усмехается под нос от того, с какой искренней усталостью и уверенностью Михаил произносит это «потому ты такой тупой». На этот раз охранники-сторожа его останавливать не пытаются, ведь в их обязанности не входит задерживать сбегающих от непонятно чего пацанов. Один из них только спрашивает, когда Ян тенью проносится между ними, что-то похожее на «эй, пацан, все окей?». Ян вопроса не понимает, не улавливает логических цепей-связей между словами и происходящим. Проходит мимо молча, плотно сжав зубы, сцепив губы в тонкую линию и упершись взглядом в другой конец коридора. Шаг, еще шаг. Шаг-шаг-шаг. В какой-то момент коридор начинает крениться, стены встают по диагонали, а белый свет потолочных ламп превращается в рябящий, шатающийся диско-шар. Ноги предательски заплетаются, резко потяжелев. И до Яна доходит — его эндорфины закончились, адреналин сошел на нет. Он наощупь тянется левой рукой в поисках стены, чтобы облокотиться на нее, найти опору. Не находит. Слышит четкую дробь чьих-то шагов, разносящихся по пустому пространству коридора. Как они приближаются к нему и прекращаются, стихают за спиной. — Может, тебе помочь? — в вопросе смесь ехидства, толики интереса и въевшегося холода — неотъемлемые составляющие Михаила Демьянова. Ян напрягается, хотя и до этого был натянут, как нерв. Мысленно отсчитывает от одного до десяти и обратно, пытаясь отвлечься от нарастающего шума в ушах, давящего на глаза напряжения и вязкой горчащей слюны, признака подступающей тошноты. Знает, что инертный счет никогда не помогает по-настоящему. Думает: «Ну ты паскуда». «Че, приперся поглазеть на веселое шоу? Мстишь за дядьку?» «Не прикасайся ко мне». «Только, блять, без рук». Возможно, последнее произносит вслух. Потому что Демьянов отходит на пару шагов вбок и назад, вставая рядом со стеной, но все еще в поле зрения Воскресенского. Дает ему возможность прийти в себя и самостоятельно продолжить путь. — Гордый, значит, — констатирует, когда Ян медленно двигается дальше. — Че надо-то? — Протянуть руку помощи хотел. — Ага, охотно, блять, верю. — Ох, гордый, так еще и грубый. И явно любишь совать свой побитый нос в чужие взрослые дела. Не боишься, что откусят? Ян фыркает и случайно запинается, чуть не подворачивая ноги и падая на пол. Михаил разбрасывается ровно теми формулировками, какие он мысленно представлял. Звучат они пафосно, загадочно и до коликов смешно. Савелий Алексеевич так бы ни за что не сказал, не смог бы выдавить из себя что-то настолько кинематографичное. А Михаила все устраивает. Он без зазрения совести, с явным, за километр долетающим удовольствием, жонглирует буквами-фразами. Превращает их в нелепо-вызывающие предложения. — Че, в какие такие дела? — с вызовом. — Которые тебя интересовать не должны с этого момента. — А говорили, что хотите протянуть руку помощи, — говорит Ян, заходя в палату и сразу же падая на кровать. Под его весом матрас слегка проминается, а голова утопает в мягкой подушке. Жить становится на грамм, но проще. — Брехло вы, дядь. — Мы все не без греха, — пожимает плечами Демьянов, проходя следом и останавливаясь около двери. Обводит взглядом идентичную обстановку палаты, мельком смотрит в окно и замирает на лице Яна. — Но я и правда протягиваю руку помощи. Метафорически. Советую тебе поверить моим словам и удовлетвориться знанием того, что авария была случайным и печальным стечением обстоятельств. У водителя оторвался тромб прямо в дороге, он скончался тут же. Машину начало заносить на встречку, в вашу сторону. И, со слов братца, чтобы уйти от столкновения, он вырулил на тротуар, но не успел затормозить и врезался в стену здания. Думаю, объяснение понятное? — Че ж тогда не дождались, чтобы Савелий Алексеевич мне сам эту фигню рассказал? Звучит-то убедительно, прям не к чему прикопаться. — Боялся, что ты не дождешься и прям перед ним свалишься в обморок, — усмехается Демьянов. И острые кончики его белых клыков выглядывают наружу, словно у оскалившегося волка. — А твоя гордость, думается мне, этого бы не пережила. — Слишком уж вы много думаете. — Ну, это часто приводит меня к интересным и полезным умозаключениям. Или наталкивает на некоторые вопросы. Например… Мы с тобой раньше не встречались? — Дядь, вы щас серьезно? — Похоже, будто я шучу? — Похоже, что вам все-таки стоит проверить голову, — вяло огрызается Воскресенский. Не то чтобы они не могли когда-либо пересечься. Опять же, всякое бывает. Где-то в параллельной вселенной — одной из миллионов других — Савелий Алексеевич действительно пытается соблазнить его тихим, нежным, умоляющим «Ян» и у него получается. Может быть, в соседней они с Михаилом Демьяновым рядом стоят в толкучке вагона метро или одновременно тянутся за последним батоном хлеба в «Пятерочке». Не то чтобы совсем невозможно. Всякое бывает. У Яна хорошая память. Но парадокс в том, что он совершенно не помнит лицо мужика — Николая, — которому умудрился сломать жизнь. Ни до, ни после произошедшего. — Странно, — задумчиво произносит Михаил, не сводя взгляда с бледного Воскресенского. — Что-то знакомое в тебе есть. Нос? Глаза? Какое-то общее впечатление. Или ты мне кого-то напоминаешь… — Надеюсь, что не вас в молодости. — Смешно. Но ладно, не суть. Пойду-ка я уже, заодно и врача позову, пусть осмотрит тебя еще разок. А то видок у тебя больно жалкий. — Да не на… — Не подохни тут до его прихода. — Дверь за Демьяновым закрывается быстрее, чем Ян успевает убедительно возразить. «Нет, — думает. — Такого бы я точно запомнил, если встретил». «Уебок».