seven days

Больничный коридор с до тошноты белыми стенами и сверкающими чистотой полами кишит медлительными медсестрами, уставшими от очередей пациентами и врачами, которые не меньше других хотят поскорее покинуть это неприятное заведение. Контраст настроений пугает: одни радуются выздоровлению, чуть ли не целуя докторам ботинки, другие же не сдерживают слез и гнева, взбудоражено выходя из кабинета. Каждый пришёл сюда далеко не от хорошей жизни. Юнги сидит в успевшей стать за несколько часов небольшой очереди, засыпая, но предчувствуя что-то нехорошее. Это чувство или же съедающая заживо болезнь не дают заснуть, не позволяют думать ни о чём, опустошая голову. С ладоней стекает огромное количество пота, которое Мин усердно втирает в узкие чёрные джинсы. Конечно, он волнуется, ведь запустил здоровье, думая о нем в последнюю очередь, потому что будничные проблемы поглотили целиком. — Мин Юнги, — доктор средних лет с добрыми глазами и красивыми чертами лица выходит из кабинета и смотрит на ожидающих своего череда людей, в поиске парня. — Зайдите, — встретившись с ним взглядом, зовёт он. На ватных ногах, с зашкаливающим пульсом и надеждой в глазах, Юнги неуверенно идёт за доктором. Он медленно опускается в кресло, стоящее напротив кресла врача и внимательно смотрит на него, не начиная разговор первым. По доктору можно сказать, что он тоже не хочет начинать этот разговор. Он скрупулёзно вчитывается в результаты анализов, которые перечитал уже десять раз, нервно поправляет очки, громко вздыхает и не смотрит на бедолагу. — Юнги-ши, — врач наконец собирается с силами и начинает говорить. Медленно. Слишком медленно. — Мне трудно вам это говорить, в это будет очень сложно поверить, — он выдерживает паузу. — Но вам...вам осталось жить неделю, не больше. Сердце Юнги, которое отбивало ритм барабанов в самой зажигательной на планете песне резко остановилось. В глазах потемнело, а в ушах начался свист соловья-разбойника. Врач что-то объясняет, описывает причины и процесс развития болезни, но Юнги слышит только гул. Он встречается взглядом с распинавшемся в медицинской терминологии мужчиной и видит в нем искреннюю жалость, в то время как сам доктор замечает, как надежда в глазах молодого человека вмиг растворилась в безысходности. — И, что мне теперь делать? — словно маленький ребёнок, потерявшийся в мегаполисе совершенно один, спрашивает Мин, утирая тыльной стороной ладонью слезу. Семь дней. Что можно успеть сделать за неделю? Когда-то в школе, это казалось невероятно много, можно было успеть сделать всё, что долго планировал, хотел. А сейчас? Сейчас это время ускользает сквозь пальцы, не давая прийти в себя. — Сделаете то, что вы давно хотели, но боялись попробовать. Либо же проведите это время с семьёй. От слова семья в груди сильно закололо. Как он скажет маме, состояние здоровья которой также оставляет желать лучшего. Что скажет на работе? «Приходите на мои похороны, всё за мой счёт»? Как он расскажет всё Чонгуку, который месяц провел в командировке и возвращается сегодня? — Это будет очень больно? — последнее, что спрашивает Юнги, выходя из кабинета. Врач поджимает губы, глядя на него с жалостью, от которой становится слегка не по себе. Внутри него идёт борьба — утешить, накормив ложной надеждой или честно признаться в том, что не может знать наверняка. — Я не знаю. Правда, не знаю. Юнги лишь едва заметно кивает на это и выходит из кабинета. Теперь он на всё смотрит иначе, пытаясь осознать, что он больше не увидит всего того, что может увидеть перед собой сейчас. Ценность каждого вдоха возросла до небес.

***

Чонгук радостно бежит из такси домой, поднимая чемодан так, будто он ничего не весит. Поднимается по ступенькам через одну, даже через две, как будто за спиной нет утомительной дороги и бессонной ночи. Он не видел своего хёна целый месяц и безумно соскучился по нему, по его голосу, лицу, привычкам, поцелуям. Он забегает в квартиру, но там пусто. Чонгук разочарованно вздыхает, но решает не разводить панику раньше времени и идёт принимать душ, все равно чувствуя что-то неладное в отсутствии Юнги, который знал точное прибытие Чона в город. Выйдя из душа, Чонгук замечает на кухне родную сгорбленную спину и мчится к ней на всех парах. Он обнимает с такой силой и любовью, как дети обнимают свои самые самые любимые игрушки. Он ничего не говорит, вдыхает родной запах, чувствует родное тепло, но не чувствует отдачи. — Хён, что случилось? — эйфория проходит и реальность начинает хлестать лицо, оставляя кровоточащие раны. Юнги пытается улыбнуться, но это больше напоминает судороги. Бледность, почти чёрные мешки под глазами и скатывающиеся одна за другой слезы на не выражающем ни единой эмоции лице — ему плохо и тут не нужно быть доктором. — Хён, что случилось? — уже более настойчиво спрашивает Чонгук, почти тряся старшего за плечи. Юнги молча протягивает заключение врача, садясь на стул: — Чонгукки, я умираю, — закрыв лицо ладонями, шепчет Мин, боясь взглянуть на возлюбленного. И боится он небеспричинно. Лицо Чонгука становится беспомощным, глаза заполняются слезами, в горле пересыхает и он просто физически не может ничего произнести вслух. Он садится рядом и судорожно переводит взгляд с листков со сложными словами на Юнги. — У меня всего неделя, Чонгук. Неделя, понимаешь? — Мин поворачивается к нему и смотрит, не моргая, не отводя глаз, пытаясь осознать эту мысль и донести её Чону. Чонгук откладывает все и пересаживается со стула на пол. Он на коленях подползает к Юнги и, встав у того между ног, обессилено падает в его объятия, утыкаясь лбом в грудь, а руками обвивая талию. — Я сделаю эту неделю самой лучшей, хён, — он смотрит на него снизу вверх, кладёт ладони на плечи, и целует, теперь тоже начиная понимать ценность каждой секунды. — Я сделаю её самой лучшей. Я обещаю.