seven days

— Через два месяца мне выть хотелось, хен, — Чонгук негромко стучит пальцами по наполненной горячим чаем кружке, все заглядывая Юнги в глаза. — Я осознал, какую же чудовищную ошибку совершил, как обидел тебя. А Юнги хотелось выть со дня, когда он ушёл и до сих пор хочется. Быть может, он все же сошёл с ума и это его очередные несбыточные фантазии. Он опечалено смотрит на Чонгука, которого не видел целый год и боится сделать лишнее движение, а вдруг он снова исчезнет, но в этот раз навсегда. Сейчас он сидит напротив, оправдывается, но что если он опять причинит ему боль. — Хен, слышишь? — Чонгук ненавязчиво кладёт свою руку на его, сжимая. — Я не заслужил прощения, но, пожалуйста, — его большие глаза слезятся, делая взгляд хрупким, стеклянным, и Юнги становится не по себе. — Прости меня. — Если ты снова сделаешь мне больно, я просто не выдержу, — голос Юнги никогда не звучал так хрипло и отчаянно. Чонгук вытирает глаза и нос рукавом и садится рядом с Юнги, который с опаской смотрит на него, грея ледяные от волнения руки на горячей кружке. Чонгук сгребает его в свои большие объятия, пытаясь отдать все свое тепло, всю свою любовь, стискивая его в руках, целуя взлохмаченную макушку и вдыхая запах, осознавая, что скучал куда больше, чем ему казалось. Он чувствует как Юнги дрожит в его руках, как утыкается в его грудь и обнимает в ответ, цепляясь с последней надеждой на что-то хорошее. — Почему ты не пришёл раньше? — вопрос повисает в воздухе, душит. Чонгуку нечего ответить. Он думал, что все пройдёт, все образумится, люди ведь расстаются и спокойно живут дальше. Но в их случае так не произошло. Только спустя время взглянув в грустные глаза Юнги, услышав его голос и прикоснувшись, боль в его душе начинает стихать, раны в сердце покрываться рубцами, и ему страшно представить, что чувствует Юнги. А Юнги чувствует волнами накрывающее облегчение. Словно он кругами ходил по бескрайней пустыне без еды и воды, и только сейчас нашёл путь домой. Чонгук бросил его умирать в этой пустыне и он же вернулся, чтобы забрать. Жестоко. И так неправильно. Но все мы совершаем ошибки, не правда ли. — Я больше никогда не отпущу тебя, хен, клянусь — Чонгук зацеловывает его щеки, лоб, кончик аккуратного носа, искусанные губы, дрожащий подбородок, повторяя это словно в бреду, надрывным шепотом. Юнги с головой погружается, тонет и захлебывается забытой лаской и нежностью любимого человека. Он слишком скучал, слишком страдал, чтобы гордо оттолкнуть. Целует его в ответ, как в своих мечтах и причудливых фантазиях о собственной смерти. Чай уже остыл, покрылся тонкой пленкой, а за окном стемнело, но они продолжают говорить, говорить, говорить, не уставая и прерываясь только на кроткие поддерживающие поцелуи, которых так не хватало все это время. Беседа слишком медленно, но все же перетекает в непринужденную, а они пересаживаются на диван. Слезы постепенно заканчиваются, а боль неспешно залечивают объятия и тёплый взгляд. Правда, когда Чонгук рассказывает чем занимался все это время, у Юнги слегка кружится голова от осознания, что все это время они могли вместе просыпаться и засыпать, вместе радоваться и грустить, просто быть вместе. Однако все сложилось именно так, а не иначе, и он незаметно щипает себя, чтобы убедиться, что все это не сон, от которого на утро будет невыносимо тяжело. — А я представлял, что мне осталось жить семь дней, Чонгукки, — Юнги стыдливо опускает глаза, пока не чувствует лёгкий поцелуй в висок и внимательный взгляд. — Воображал, как ты заботишься обо мне, стараешься, любишь меня. Эти слова ужасают Чонгука, ведь кто знает, что Юнги сделал бы с собой за это время, ему было так плохо. Он притягивает его к себе и не может найти еще больше слов, чтобы извиниться, чтобы пообещать, что больше не подведёт. Жизнь покажет серьёзность его слов, он уверен. Пока Чонгук по новому заваривает им чай, Юнги засыпает, свернувшись незащищенным, крохотным клубочком, обняв одну из подушек. Чонгук с мировым обожанием смотрит на эту картину, не понимая, как он мог отказаться видеть её изо дня в день, променяв на пустую холодную кровать обшарпанной квартиры. — Не уходи, Чонгукки, не надо, — Юнги хмурит брови, притягивает подушку ближе и еле слышно шепчет, и Чонгук не хочет даже думать, что же ему такое снится, пусть и догадывается. Он накрывает его пледом, заботливо подкладывая вторую подушку под голову и целуя в наморщенный лоб, который вмиг расслабляется, а сам Юнги, кажется, немного улыбается — как же Чонгук скучал по его улыбке. — Не уйду, хен, — на ушко, сладко. Даже если сегодня ему придётся поспать на полу, он больше не уйдёт. Больше не станет причиной его желания умереть. Не променяет на все богатства на свете, потому что Юнги — его главная драгоценность. Не сделает больно, потому что невозможно смотреть на его страдания, не испытывая их в ответ еще сильнее. Ему потребовалось достаточно много времени, чтобы все это осознать. Но лучше поздно, чем никогда, не так ли?