seven days

Юнги сидит за столом перед кружкой остывшего чая, даже не пытаясь сделать вид, что ему интересно о чём так жизнерадостно вещает Хосок. — И я ему говор- — Хосок, — угрюмо перебивает его Юнги, наконец выпутавшись из паутины мыслей. — Да? — Сколько прошло времени, с тех пор как Чонгук меня бросил? — Нет, хён, пожалуйста, не думай об этом, — умоляющим тоном просит Хосок. Но уже поздно. Не проходит и дня без мыслей о том, что всё могло бы быть иначе. В тот роковой день, Юнги не ставили смертельного диагноза, обещая лишь неделю жалкой жизни, не было парашютов, концертов, спусков под воду, Чонгук не обещал ему, что сделает его счастливым. В тот день Юнги сказали, что он здоров как бык, лишь выписали бесполезные витамины. Чонгук устало вернулся домой значительно позже, чем должен был, холодно поздоровался с Юнги, которого не видел целый месяц, не обнимая в ответ на жаркие объятия, словно он не значил ничего. Чон был не многословен, на все вопросы отвечал односложно, вкладывая всю беспочвенную неприязнь в каждую букву своих слов. Юнги чувствовал надвигающуюся беду, которая наверняка морально убьёт его. Что она и сделала. Юнги не мог нормально жить все это время. Он слишком долго думал, анализировал, мечтал, все больше уходя из реальности в делающие только больнее фантазии. — Хён, — Чонгук прервал череду бесполезных вопросов стойкой, холодной как нож интонацией. — Я устал от этой нищеты, рутины, скуки, — он сглотнул и добавил уже тише — От тебя, от нас. Юнги казалось, что кто-то столкнул его с обрыва, голова начала кружится, ноги стали ватными. Он не мог ничего сказать, просто смотрел с открытым ртом на Чонгука, пыхтевшего от злости к себе и остолбеневшему Юнги. — Скажи что-нибудь. Накричи на меня, — начал выходить из себя Чонгук. Но Юнги не мог. Он чувствовал себя парализованным, беспомощным, жалким псом, которого выбросили на улицу без капли сочувствия. Дрожь от осознания происходящего прошла по всему телу, отрезвив его. — Почему? — поднимая взгляд с дрожащих рук, надломленным голосом спрашивал Юнги, пытаясь найти в глазах напротив хоть малейшее объяснение, но встречается лишь с каменной стеной. — Что я сделал не так? Чонгук, со словами «я так больше не могу», встал со стула, опрокинув его и направился в комнату за неразобранным после командировки чемоданом. — Я не люблю тебя. И не уверен, что любил когда-нибудь, — это последние слова, которые он жестоко выплюнул в лицо жевавшего губу Юнги и ушёл. С тех пор они не виделись, не пересекались, не встречались. Юнги снова вспоминает тот день, сравнивая его со своей красивой фантазией, где Чонгук любит его и поддерживает до скоропостижной смерти, и полностью уходит в себя, не слышит успокаивающих речей заботливого Хосока, не видит его застывшего в изумлении лица после того, как открывается входная дверь. — Лучше бы я умер, — закрывая лицо ладонями и давая всему накопившемуся самобичеванию выйти наружу, вторит Юнги, всхлипывая. — Нет, — родные руки, из-за которых пролито немало горьких слез, недосыпано сотни часов, убито всякое желание жить, ложатся на плечи и успокаивающе сжимают их. — Не лучше, хён. Объяснит ли Чонгук год своего отсутствия и причину возвращения? Сможет ли Юнги простить глубоко ранившего его Чонгука? Будут ли они счастливы? Да.

Но на это уйдёт значительно больше, чем семь дней.