День за днём

— И всё-таки, как замечательно, что в канун нового года к нам пожаловали писатели. Совсем, как десять лет назад.       Мария Андреевна пребывала в прекрасном расположении духа и с самого утра хлопотала по хозяйству. Муж её этого настроения не поддерживал, но и не осаждал, хотя его угрюмое выражение лица всякий раз заставляло женщину смутиться. Но несмотря ни на что, она продолжала щебетать о том, как всё прекрасно складывается. Александр Христофорович устало кивал и всё время находился в своих думах. Ближе к десяти часам, из своей комнаты появилась Екатерина Александровна, полностью поддерживающая радость матери. Теперь уже обе и мать, и дочь, так друг на друга похожие, суетились и готовились к приёму «дорогих гостей». Господин обер-полицмейстер облегчённо выдохнул, когда они упорхнули заниматься своими женскими делами. Он закрылся в своём кабинете, как обычно делал каждое утро выходного дня, устроился в кресле напротив окна и раскрыл потрёпанный том «Мёртвых душ».       По приезде в столицу, Бинх вдруг понял, что очень глубоко он пустил корни в сельской местности. Должность обер-полицмейстера Петербурга требовала большего, чем дела о пьяных казачьих драках и пропажах рогатого скота. И, не успев ещё основательно обжиться, Александр Христофорович стал навёрстывать всё то, что было им упущено в последние годы. Первым делом налёг он на газеты. Выписал все имеющиеся, читал всё, что писали, да меж делом в архивы наведывался, чтобы и старые известия прочесть.       Время в столице будто бы шло медленнее. К такому выводу пришёл обер-полицмейстер в один из зимних вечеров, когда подсчитал, сколько дел было выполнено им за последние сутки. Получалось всяко больше, чем в Диканьке. Подчинённых тоже было больше, и выполняли они свою работу быстрее и лучше казаков. Даже таких работников, как Тесак, было в его подчинении около десятка. Все молодые, даже моложе Степана, но разной степени смышлёности. Но все, как один, желали выслужиться перед начальником. Просьбы, как и приказы, выполняли беспрекословно и подобострастно сообщали об этом, вытянувшись по струнке. Сначала такое отношение к собственной персоне Бинху льстило. Поддерживать такое поведение было несложно. Несколько вскриков, несколько резких жестов, нахмурить брови и сжать кулаки и каждый начнёт заикаться. И он наслаждался каждым дрогнувшим от испуга голосом, каждым дрожащим в руке пером. Однако, спустя несколько лет, устал и заскучал. Новоприбывшие работники уже и не знали, от чего так пугаются «старички» и почему не смотрят прямо на обер-полицмейстера.       После газет, стал Александр Христофорович погружаться в чтения посерьёзнее. Вскоре вся литература книжного шкафа семейства Ленских была им прочитана. Андрей Иванович, поселивший Бинхов в своём доме сначала временно, а после уже и завещав его им, только и успевал спрашивать зятя: «Что нынче читаете?» и, получив ответ, многозначительно кивать. Таким образом, в несколько лет привык Александр Христофорович к получению знаний, что сейчас уже и жизни без этого представить не мог. Однако же, с возрастом количество времени в сутках поуменьшилось. Дела всё чаще отнимали уйму сил, но отрицающий это Бинх продолжал глотать книги и газеты. Правда, делать это он стал по выходным дням, в особенно удачные ему даже не приходилось покидать дом.       Погрузившись целиком в чтение, Александр Христофорович очнулся лишь спустя час, когда под окном появилась бричка. Бинх тут же отложил книгу и спустился вниз. Гость, так долго ожидаемый женской половиной дома, к этому времени уже стоял на пороге. Прежде, чем он успел отряхнуть снег с пальто, на него налетела с объятьями госпожа Бинх-младшая. Он несколько смутился, но обнял её в ответ. — Мишель, как я рада, что Вы вернулись! — защебетала Екатерина Александровна и отскочила назад. — Михаил Юрьевич, — следом за дочерью подбежала и Мария Андреевна, но держалась она строже, хоть и видно было, что хочется как можно быстрее избавиться от формальностей, — здравствуйте, дорогой наш. — Что Вы на него так накинулись? — хрипло возмутился Александр Христофорович, стоявший поодаль, у лестницы, опершись на перилла. — Дайте хоть раздеться, да согреться с дороги. — Это ничего, — произнёс, наконец, гость и широко улыбнулся.       Оставив верхнюю одежду в прихожей, Лермонтов вместе с Бинхами прошёл в столовую, где уже готов был обед. — Ну, что, Мишель, как Вам столица? — тут же спросила Екатерина Александровна. — О, по тому, что я видел из окна брички, столица всё та же. Только покидал я её промозглой и грязной осенью, а вернулся в белоснежную ледяную зиму, что не может не радовать, — весело ответил мужчина. — А мы-то как рады, что Вы вернулись под новый год, — согласилась Мария Андреевна. — Пусть и спустя год. — Как Кавказ? — учтиво, но резко спросил Александр Христофорович. — Как и всегда, прекрасен и опасен. — Но как хорошо, что Вы снова здесь, — в сердцах сказала Екатерина Александровна и тут же смутилась, потому что после её слов повисла тишина. — Расскажите же что-нибудь захватывающее из этой поездки, — попросила Мария Андреевна. — Рассказывать толком нечего. А то, что можно рассказать, я собираюсь издать, — на этих словах Михаил Юрьевич повернулся к главе семейства. — Вы всё ещё имеете связи в издательстве? — Конечно, — кивнул Бинх. — Но прежде я хотел бы ознакомиться с текстом. Сами понимаете, после смерти Бенкендорфа моё влияние в разы уменьшилось. — Безусловно, — согласился Лермонтов. — Я занесу рукопись, как только допишу последние главы.       Когда с обедом было покончено, переместились в гостиную. Екатерина Александровна села за пианино и сыграла несколько незаурядных произведений по просьбе матери, полюбившей музицировать после обеда. Мать читала что-то, сидя в кресле у фортепьяно, и время от времени качала головой в такт музыке. Михаил Юрьевич молча следил за движениями девушки, оставаясь возле окна. Когда же она закрыла инструмент и взяла книгу, Лермонтов сел в кресло подле Александра Христофоровича, читающего газету. И негромко спросил. — Мне сказали, Яков Петрович Гуро скончался, когда я уехал? — Так и есть, — кивнул Бинх, не поднимая глаз. — Почему Вы ни слова мне об этом не написали? — А должен был? — Да, — возмутился писатель. — Смерть человека, виноватого во всех моих и отчасти Ваших бедах, стоила хотя бы строчки в письме. — Однако же Вы и сами обо всём узнали. — Узнал. От третьего лица. — И что же? — А то, что Вы в грош не ставите всех моих заслуг в делах против тайного общества, хотя я сделал не меньше Вашего, — зашипел Михаил Юрьевич. — Зато я очень высоко ставлю Ваши заслуги перед Родиной и покрываю все Ваши выходки по мере своих сил, — Бинх оторвался от газеты и посмотрел не на собеседника, а через него, в окно. — Я об этом не просил, — смутившись, покачал головой Лермонтов. — А вот Александр Сергеевич просил, — отрезал Бинх и поднялся на ноги.       Он отложил газету и вышел в прихожую. Вернулся спустя две минуты в сопровождении другого долгожданного гостя. — Николай Васильевич! — обрадованно завизжала Екатерина Александровна и бросилась навстречу к мужчине.       Он неловко обнял девушку, а потом, оторвав её от себя, осмотрел со всех сторон. Лермонтов при виде старого товарища подскочил и приосанился, вернув своему лицу лучезарную улыбку, свойственную только ему. Мария Андреевна же отложила книгу и кивнула Гоголю, не вставая с кресла. Александр Христофорович, скрестив руки на груди, стоял в дверях и хмуро смотрел на гостей. — Как прелестно всё складывается! — радостно произнесла Екатерина Александровна. — Завтра ещё и Стёпа вернётся и всё будет совсем хорошо. Как раньше. — Как раньше ничего не будет, всё будет только лучше, — уверил девушку Лермонтов, подошедший поздороваться с Гоголем. — Ну, здравствуй, дорогой друг, — Николай Васильевич слабо улыбнулся и пожал руку, поданную ему. — Что же Вы приехали после обеда, а не к обеду? — подала голос госпожа Бинх-старшая. — Вы не голодны? — Нет, ничуть, Мария Андреевна, я отобедал дома, — солгал Гоголь, с утра не видевший маковой росинки. — Вы ужасно похудели и побледнели, хотя, казалось бы, куда ещё больше, — возмутилась женщина. — Даже Михаил Юрьевич подтвердит. — Да, Николай Васильевич, исхудали Вы, — согласился Лермонтов. — Не жалеете себя? — Николай Васильевич, Вы расскажите лучше что-нибудь интересное, — попросила Екатерина Александровна. — Только не говорите, что всё самое интересное в скорости опубликуете в книге, а то Мишель уже успел нас расстроить, — девушка надула губки и демонстративно отвернулась от Лермонтова. — Нет-нет, публиковать ещё нечего, а рассказать могу, — согласился Гоголь, обрадованный, что его худобу оставят в покое. — Я полагаю, что лучше всем присесть, история долгая, а в ногах правды нет. — Папа, — на французский манер, с ударением на последний слог, позвала Екатерина Александровна, — неужели, Вы не будете слушать? — Александр Христофорович, который развернулся и собрался выйти прочь из комнаты, посмотрел на дочь через плечо. — Мне нужно ответить на письмо, которое пришло вместе с Николаем Васильевичем. Я скоро вернусь, — он вынул из кармана сюртука конверт и показал его всем присутствующим. — Хорошо, — девушка была удовлетворена таким ответом и тут же повернулась к Гоголю, забывая обо всём и предвкушая рассказ о небывалом путешествии. — Покинув Россию десять лет назад по поручению Александра Сергеевича, я и не думал, что останусь там так надолго. Я думал, что вернусь через год, увидев мир и набравшись сил перед… кхм… — Гоголь вопросительно посмотрел на Марию Андреевну. Та покачала головой. — Перед новыми свершениями, — Лермонтов усмехнулся. — Однако, спустя несколько месяцев после моего отъезда, я получил несколько писем примерно одного содержания… — Смерть Александра Сергеевича? — вздохнула Екатерина Александровна. — Да. И делать за границей мне стало нечего, хотел я вернуться, даже собирался, но случилось иначе. Я повстречал девушку, умную, красивую, чересчур современную, я бы сказал. Опустив подробности, могу сказать, что она оказалась ведьмой, — Екатерина Александровна вздрогнула и прижала к лицу ладони, Михаил Юрьевич усмехнулся, а Мария Андреевна заинтересованно смотрела на рассказчика, сжимая в руках ткани платья. — Стоило мне выяснить это, она разозлилась и прокусила мне ногу. Сколько злости было в её глазах и вспоминать страшно. — И что же Вы сделали? — с ужасом в глазах спросила девушка. — Убил её, — пожал плечами Николай Васильевич. Екатерина Александровна вздрогнула и сжала рукой ладонь Лермонтова, сидевшего рядом с ней. Он улыбнулся. — А что же Вы сделали с ногой? — спросила теперь взволнованно Мария Андреевна. — Мне пришлось вызвать доктора. Он приехал поздно вечером, тогда как укусили меня ранним утром. Ко времени его прихода у меня начался жар и лихорадка. Признаться, я даже не помню, как провёл последующую неделю, — Гоголь смутился. — А что сказал доктор? — спросил Михаил Юрьевич. — Сказал, что это грипп, а ногу вылечил какими-то травяными мазями. Но строго приказал пользоваться тростью. До сих пор не могу себя к ней приучить. — Ах, да в это же время там была эпидемия, — вспомнила Мария Андреевна. — До нас, к счастью, не дошла, но я читала, что в Европе болели все. — Может быть, — согласился Николай Васильевич. — И Вы поэтому остались там? Из-за укуса? — нахмурилась Екатерина Александровна и разжала ладонь, всё ещё сжимающую руку Лермонтова. — Да, здоровье моё оказалось подкошенным, и чувствовал я себе, прямо скажем, не очень хорошо, — вздохнул писатель. — Я чувствовал, что долгий переезд, а возвращение на Родину это самый долгий переезд, который только возможен, я не перенесу. Вот и осел в Германии. Однако о дальнейшем поговорим после, — заключил он. — Я, признаться, приехал, чтобы поговорить с Михаилом Юрьевичем об одном чрезвычайно важном деле. Надеюсь, вы не слишком расстроитесь, если мы с ним на некоторое время уединимся? — Ах, Николай Васильевич, вечно у Вас какие-то секреты, — вздохнула девушка. — Катя, прекрати вести себя, как ребёнок, — покачала головой Мария Андреевна. — Мы вас оставим, — она поднялась на ноги и взяла дочь под локоть. — Я думаю, будет лучше, если вы переговорите в моём кабинете, — произнёс Александр Христофорович, появившийся в дверях. — И в моём присутствии.