Сожитель

"Ледники растают, восполнится Иордан.

О, все помирятся! Шалом алейхем, Алейкум салам

Ом..."

      Вару неловко идти рядом с Феликсом после всего, что случилось между ними. В воздухе висело ощущение, что он по-прежнему в чём-то виноват и придумать какую-то нейтральную тему для разговора было практически невозможно. И пусть сожитель не выглядит так, будто до сих пор держит какую-то обиду, задавать тему он также не торопился. Еще и случай этот с переодеванием: в голове парня бесконечным сюжетом крутилась сцена, где он со всем искренним желанием наблюдает за тем, как его сосед переодевается. Кажется, Лёша даже не моргал. — Ты поговорить хотел или просто походить? — Задается логичным вопросов Феликс, который всё это время шел рядом. Кажется, еще хоть одна минута тишины и Вару натурально взорвется от чувства неловкости. Виски налились свинцом.       — Да, просто пару кружков навернуть, а то башка забита всяким дерьмом, знаешь..?       — И каким же? — Вскидывает бровь поляк.       — Да-а… Херня всякая, правда знать хочешь? — Неряшливо почесал голову Вару в попытке придумать.       — Если ты готов поделиться, я тебя послушаю. Но не настаиваю.       — Тогда лучше не надо, — шмыгает носом Вару, вслед зачем поправляет свои очки, — сам разберусь.       Сообразив, что только что наговорил какой-то чуши, Слуцкий вновь пытается собраться с мыслями и выдать что-то чуть более дельное. Мало того, что он человека тупо помолчать позвал, так еще и на любые попытки заладить разговор отвечает как-то не так. По правде говоря, больше всего сейчас молодого человека волновали чувства, которые он испытывает по отношению к соседу, но говорить о них с ним же — равносильно смерти. Особенно сейчас, когда ничего хорошего парень так и не сделал. Куда еще глупее?       — Слушай, Феля, а ты повеселиться через пару дней не хочешь? — Неожиданно вспоминает о вечеринке Вару. Ему, конечно, сказали привести даму сердца, но пока таковой не нашлось Феликс тоже подойдет.       — Смотря как, — рассуждал поляк, — я пьянки не особо люблю.       — Хм… Прям совсем не хочешь? — Разочарованно переспросил Слуцкий. — Мне просто идти не с кем, девушки-то у меня нет.       — И ты решил взять меня вместо девушки? — Смеялся Феликс, представляя, как бы это выглядело в глазах общественности. — Страшненькая у тебя девушка тогда получится, если я её буду исполнять.       — Да нет же, не в этом дело! — Отпирался экономист. — Просто сходи со мной, если нетрудно. Обещаю не давать в обиду.       По-хорошему будущий социолог планировал отказаться от подобного предложения, но видя то, насколько сильно его сожитель хотел пойти на тусовку вместе, категорически сказать «нет» не мог. Понятно, что делать ему там будет нечего, да и знать он никого не знает, но вдруг правда повезет и не будет там какой-то бешенной анархии? Гляди, может и познакомится с кем-то наконец-то, а то кроме Вару и «Зонта» даже поговорить ему здесь не с кем.       — Обещаю подумать, — мягко улыбается парень, — когда там вы собираетесь?       — Точно не помню, но через несколько дней.       — Понял, — согласно кивнул поляк, смущенно опустив взгляд куда-то вниз. Временно их прогулка приостановилась и монотонное гуляние по берегу сменилось сидением на какой-то случайной лавочке, расположенной вдоль берега. У Вару сегодня всё из рук валится: он сам не верит в то, что из какого-то тайного влечения пригласил своего сожителя погулять, не имея, по большому счету, никакого представления о том, чем оно будут вместе заниматься. Он до ломоты в костях хочет быть рядом с Феликсом, а почему — сам не знает. И пусть в их отношениях в действительно наступило глобальное потепление, это совершенно не означало, что они оба окончательно разобрались в своих чувствах. «Не дерутся и Слава Богу» — сказали бы некоторые и были бы во многом правы, но всё-таки не во всём.       — Фелька… — Окликнул приятеля Вару.       — Да? — Скучающе зевнул он в ответ.       — Я бы хотел сказать тебе «спасибо» за то, как ты со мной маешься и всё такое… Могу я что-то сделать для тебя? Очень хотел бы.       Парень пожимает плечами: по правде говоря, он совершенно не ищет выгоды в других людях и в последнюю очередь стал бы пользоваться положением человека, у которого, очевидно, в душе не всё в порядке. Но и обесценивать стремления Вару ему совершенно не хотелось: всё-таки стоило отдать ему должное в стремлении стать лучше, даже если сам процесс двигался не быстрее одноногой больной старухи. Старается. Человек!       — Мне так-то не нужно особо ничего, — замялся Феликс, — если хочешь сделать мне приятно, просто будь собой время от времени. Не озлобленным в насмешке Вару, а Лёшей… Ну, понимаешь же, да?       Задумавшись о сказанном, Слуцкий невольно впадает в воспоминания. В течение жизни у него было так много имён, что все он наверняка не вспомнит. Самой первой формой своего собственного имени стал для него «Алексей». Так строго к нему обращались и мать, и отец, лишь изредка называя его как-то иначе. Прийдя в школу, парень постепенно начал проявлять свою пакостливую натуру, отчего большой любовью среди учителей и одноклассников не пользовался. Тогда к нему все обращались не иначе как по фамилии — Слуцкий. Иногда вовсе создавалось ощущение, что никто в школе не знает, как зовут кудрявого мальчика с задней парты. Парень рос, становился старше и его репутация частого посетителя «детской комнаты милиции» крепчала с каждым днём. В те годы, лет, вероятно, в пятнадцать, он познакомился с зеленой краской для волос, сделал себе круглые очки и зажил, как он считал, лучшей из жизней. Тогда-то и появилось прозвище, которое многие ошибочное принимали за имя — Лёха Штырь. Никто точно не знает, кто был первом человеком, кто так обратился к нему, но легенда гласит, что кличка появилась из-за того, что кто-то из учителей в сердцах назвал его «занозой в заднице», после чего случайный из учеников любезно подметил, что заноза, в целом, маленькая и не приносит много вреда, в то время как напороться на штырь — воистину неприятно. Ассоциировать себя с злополучной палкой не хотелось, но ничего другого не оставалось. И изменилось всё лишь спустя годы, когда Алексей Слуцкий поступил в университет и всем новым знакомым стал представляться как «Вару». Он сам себе придумал это прозвище, решив, что будет круто быть известным под каким-то коротким запоминающимся набором букв вместо своего скучного паспортного имени. Это имя было придумано по чистой случайности: балуясь в переводчике, юноша увидел, что на японском слово «плохой» звучит как «варуи», и, решив, что лучшего варианта ему не найти, убрал злополучную «и» с конца и с тех пор только так себя и зовёт — Вару.

Вот же глупость: Феликс означает «счастливый», а Вару — «плохой».

      И вот, ему скоро исполняется девятнадцать лет, а заветное «Лёша» он получил только недавно, от Феликса. И пусть никогда ему своё имя не нравилось, не было на свете ничего более ценного, чем услышать от родственной души, что он ценит в тебе не то, что ты выдумал, а то, что в тебе есть на самом деле. Похоже на любовь?       — Понимаю, — кивнул экономист, — предельно точно понимаю.       — Плохо так, что выходной всего один по чётным неделям, — тяжко вздохнул Феликс, — не отдохнул я толком.       — Ну вот и сходишь со мной на неделе на попойку! — Преисполнившись некоторой уверенностью, улыбнулся Вару. — А если и там не понравится, так и быть, домой улизнешь.       — Ну даешь..! — Удивился собеседник. — Совсем совести у тебя нет.       — Была бы у меня совесть, мы бы, Феля, никогда с тобой не познакомились.       — Это еще почему? — Задал закономерный вопрос юноша.       — Ну, как почему? — Раскинулся в плечах на спине лавки Лёша. — Меня бы матушка тогда сюда не отправила..! Это ж я не по большой любви, а где она договориться смогла, туда и попал. Я так-то ЕГЭ плохо сдал, едва на проходной. Надеялся, что вообще не поступлю и заживу лучшей из жизней.       — Жизнь со мной — это разве не лучшая из жизней? — Засмеялся Феликс. Как же давно не случилось слушать его звонкий смех..!       — Ха-ха, и не говори! — Поймал его шутливое настроение собеседник. — Я может и не женюсь с таким хозяином в доме.       — Да что ты говоришь? Правда что ли?       — Конечно, правда, — кивнул Вару, уже не особо понимая, где тут правда, а где ложь, — да будь ты женщиной, я б на тебе уже женился!       — Ах, так вот чего ты так поцеловаться хотел! — Вновь подколол сожителя Феликс. — То-то и оно.       — Да я б если бы захотел, уже давно бы всё сделал! Думаешь не справлюсь?       — Ах, нет, сейчас не время! — Картинно закидывает руку Феликс, разыгрывая драму. — Я готовлюсь упасть в обморок от нашей неземной любви!       Решив, что этого достаточно, парнишка вновь садится так, как сидел и начинает хихикать вслед за своим сожителем. Еще не так давно они никогда бы не сумели подколоть друг друга: такие ивенты всегда заканчивались тем, что Феликс сильно злился или расстраивался, а Вару над ним смеялся. Но теперь всё изменилось и нет ничего странного в том, что двое парней, живущих вместе, так легко и беззаботно смеются с дружеских подколов.             Проходит еще немного времени за пустыми разговорами, которые в одно мгновенье прерывает Феликс. В отличие от Вару, который даже зимой не застегивал своей куртки, парень замёрз и хотел бы вернуться домой, чтобы немного отогреться. Да и достаточно они походили, чего уж тут.       — Всё, Лёшка, пошли домой, — потрепал собеседника по голове поляк и наконец-то встал с лавочки, — а то простынем оба.       И Слуцкий хвостиком бежал вслед за парнем, будто потеряется, если вдруг за ним не подоспеет. Неплохой все-таки день сегодня выдался, пусть и сложный.       Утро шло как обычно: Феликс, не особо отдохнувший, быстро сделал себе что-то на завтрак, собрался и убежал на пары. Приступов агрессии у него не было сравнительно давно и жизнь, вроде как наладилась, но тревога отчаянно захватила доброе сердце: недостаток сна, общая усталость и непонятные отношения с сожителем давали о себе знать. Они с соседом больше не дерутся и это, безусловно, хорошо, но внутренний голос мерзким писклявым тоном сулил где-то на подкорке сознания, что это всё не просто так и подвох обязательно будет. Потому, сам не желая этого, поляк ждал его. Балабановское утро настолько не задалось, что даже кошку покормить юноша забыл. Убежал так быстро, как только мог, чтобы поскорее провалиться в учёбу и больше не думать о нехорошем. Феликс сам не понял, отчего так сильно распереживался по этому поводу, если еще вчера всё было хорошо, но, видимо, в том и крылась проблема — слишком резкие перемены не сулят ничего хорошего. По крайней мере, так ему говорили на парах по философии.       И пары сегодня такие же контрастные, как мысль о дружбе с Вару: практики по нуднейшей для парня высшей математике и этнологии и религии стран мира. В первом случае, это будут полтора часа ада, где сатаной правящим бал выступит никто иной как Николай Михайлович Поликарпов, который, судя по всему, сам настолько сильно был в шоке от своего предмета, что к тридцати пяти годам (или сколько там ему) уже был практически седым. «Серый кардинал» гордо называли его остальные педагоги, уверяя, что каким бы незаметным он ни был, — это настоящий профессионал своего дела. Но среди студентов он закрепился скорее как «Куромаку». Так прозвал математика его близкий товарищ и, по совместительству, коллега, который как раз и преподавал «этнологию» у Феликса. Он любил азиатскую культуру с юности и неплохо понимал японский язык. Так скучнейший «серый кардинал» и превратился в благозвучного «Куромаку»: от японского слова «курой», что означало чёрный цвет и «маку», что можно перевести как «занавес». Преподаватель этнологии и сам не был обделен прозвищем: из-за своей огромнейшей любви к философии и рассуждениям, студенты бесконечно кликали его то «Конфуций», то «Платон», то «Диоген». В сознании Феликс этот мужчина отложился как «Данте», потому что именно так Мицкевичу представили педагога ребята с курса постарше. На деле же его звали Дмитрий Евгеньевич Логинов и, в отличие от математика, студентам он очень нравился. Не только потому что часто отпускал с пар, никогда не отправлял никого на дополнительную сессию (что непосредственно означало, что «тройка» уже у вас в кармане) и не был слишком строг в оценках, но и потому что сам по себе был весьма приятным человеком. Его душевное спокойствие поражало Феликса: и как он может всегда оставаться таким…? Для изнывающего тревогой сердца это было по меньшей мере волшебством.       — Вы понимаете, что у Вас экзамен через два месяца, а Вы с трудом справляетесь с матрицами? — Хмурил бровь Куромаку.       Время от времени он вёл себя как самый противный на свете школьный учитель, о котором мечтал бы позабыть каждый, кто сидел в аудитории. Мало того, что вёл непрофильный предмет, который, до кучи, никому здесь никогда не пригодится, так еще и оценивал студентов гуманитарного факультета по всей строгости. Гениальный в математике, мужчина не справлялся с элементарной педагогической задачей — подстроиться под студентов.       — Еще раз, давайте вместе с кем-то разберем задачу. Кого я там давно не спрашивал… — Поправил педагог очки и окунулся в журнал. Большинство преподавателей не вызывают своих студентов к доске, как это было в школе, но он не отстранялся от этих традиций. Впрочем, в этом случае логика всё-таки присутствовала: как еще решать задачи для всей аудитории, если не на доске?       — Феликс, пройдите, пожалуйста, — пригласил юношу Поликарпов.       Трясущимися от волнения руками парень берет в руки учебник высшей математики, с неохотой подходит к преподавателю и ставит мелом первую точку на доске.       — Значит, открывайте сборник, который у Вас на руках, страница двести тридцать пятая, задание четвертое. Нашли?       — Угу… — Кивнул студент.       — Решайте, — бесцеремонно заявил профессор, — Вы же знакомы с теорией пределов?       А он и знаком, вроде как, но от этого не легче. Студент был совершенно не готов решать что-то перед всей аудитории, так и сам преподаватель подливал масла в огонь. Юноша сглотнул, и, пытаясь собрать мысли воедино, переписал задание на доску. Куромаку оценивающе осмотрел написанное и подтвердил, что тот ничего не забыл.       — Прочитайте написанное.       — Икс стремится к единице… Ой, нет, подождите! — Засуетился юноша. — предел функции при два икс во второй степени минус три икс, деленные на икс плюс один, стремящемся к единице…       — Молоде-ец, — произнёс математик, глядя в список студентов, — читать научился. А дальше что?       Феликс неловко замялся, пытаясь выдать из себя хоть что-то. Никак ему не давалась высшая математика, а тут ещё и столько странностей за последнее время произошло, что времени на эту зубрёжку просто не хватило.       — А можно я… — Пытался выкрутиться он. — В другой раз сдам или просто сяду? — Унизительно проговорил поляк, понимая, что не способен решить заданное. Краем глаза обратив внимание на то, как Поликарпов зажмурился и взялся за переносицу, протерев очки, юноша, к своему сожалению, понял, что предложение принято не будет.

«Ну и денёк…» — думает он про себя, готовясь к худшему. При всей любви к этнологии, до неё ещё нужно дожить.

      У Вару день складывался несколько иначе: он проснулся, долго лежал на кровати, курил (пользуясь тем, что сожитель этого не видит) и много думал о том, что с ним происходит в последнее время. Ему было стыдно признаться, (при том в первую очередь перед самим собой), что ему искренне нравится проводить время с кем-то. Даже своим друзьям он ни разу не сказал, что любит их, хотя на деле слабо представлял жизнь без Пика и Эммы, какая бы муха их ни кусала. Но то, что происходило с Феликсом… Слуцкий не узнавал сам себя. Нежное, неизведанное ранее чувство гложет его изнутри и он никак не может понять, что именно происходит. Вроде бы всё как всегда, просто почему-то когда на девушек засматриваемся, понимает, что глазами высматривает светленькую и чуть пониже себя.

Ну так, сантиметров на десять.

      Рефлексируя на тему своего странного увлечения другим человеком, Вару включил музыкальный центр и прослушивал трек за треком. Он был свято убежден в том, что разбирается в музыке как никто другой и не раз гордо расхаживал в каком-нибудь фирменном шарфе. Он с гордостью кричал о том, что слышал все песни «Гражданской Обороны», что трижды был на концерте группы «Мумий Троль» и последние два года носил на ключах брелок, маркером подписанный солистом «Ногу Свело!». Но порой в жизни наступали моменты, когда ранний советский рок не справлялся и чувство приходилось выражать по-другому. Загвоздка была лишь в том, что слушать что-то чуть более лиричное, чем шизофазическую лирику «АукцЫона» ему было попросту стыдно: не дай Бог кто-то догадается, что Вару живой человек из крови и плоти.       Лёша стыдливо включает песню «Останусь» группы «Город 312», ложится обратно на кровать, закрывает глаза и делает глубокую затяжку. Не знает, чего стесняется больше — того, что ему нравится эта песня или того, кого он под неё представляет. Он лежит так ещё какое-то время, прокручивает одну и ту же запись раза четыре, прежде чем задумывается о том, чтобы с кем-то поговорить о всех своих невыраженных чувствах. Нервно качая ногой, Вару рассуждал о том, кого из своих немногочисленных друзей ему выбрать.       — Пик хороший, но он… — Зачем-то проговаривает парень вслух. В действительно можно было сказать, что Пётр (как «Пика» звали по паспорту) человеком был суровым, но справедливым и нередко очень вовремя отговаривал младшего товарища от какой-то очередной идиотской авантюры. Их общение даже издалека не походило на то возвышенное менторство, которое так любят изображать в кинематографе, куда сильнее Вару и Пик напоминали братьев, которые собачатся ровно столько же, сколько и выручают друг друга. Возомнив товарища своим названным старшим братом, Лёша едва ли не набрал его, но вовремя остановился.       — Он не поймёт. — Справедливо подметил юноша, моментально переключившись на другой номер телефона.       Если кому и можно было рассказать о душевных терзаниях по поводу непонимания своего внутреннего «я», так это Эмме. Она, открытая бисексуалка, давно преодолела все эти моральные терзания и никогда не скупилась на то, чтобы поддержать похожих на себя людей в трудную минуту. Пик её мнения совсем не разделял, но для Лёши это и не так важно, потому что рассказав о своей тайне Эмме, можно было наверняка быть уверенным в том, что сказанное навек останется секретом. Осталось только найти в себе силы, чтобы поделиться тайной с самим собой.       — Эмма, привет, подруга, есть минутка? — Непривычно серьезно для себя поинтересовался Лёша.       — Вару, ты что ли?! — Засмеялась она в трубку, обрадовавшись знакомому голосу. — Ну, чего случилось? Я тебя слушаю.       Страдалец тяжко выдыхает, там самым дав понять, что разговор будет сложным. И даже неясно, что сложнее сделать в данной ситуации — признаться самому себе или всё-таки другому человеку.       — Только обещай не смеяться. — Уточняет парень, окончательно задав тон разговора.       — На крови клянусь, — куда серьезнее, чем могло показаться, спросила девушка, — ну, чего случилось?       — А ты когда… Поняла, что тебе девушки тоже нравятся, ты как себя чувствовала? — Впервые решает поинтересоваться этой историей Слуцкий. Хоть они и знакомы сравнительно давно, но никогда ранее этот драматический сюжет не был ему интересен.       — Как дура последняя, как ещё? — Окунается в воспоминания девушка. — Мне было лет пятнадцать, я по пятам ходила за одной девочкой из спортивного лагеря. Её туда родители насильно отдали, дети не принимали, а мне она нравилась. Нравилась так сильно, что я забывала себя, когда разговаривала с ней. Защищала её, ухаживала, хотя она не так уж сильно нуждалась в моей заботе. Окончательно всё поняла, когда случилось с ней в одной палатке поспать.       — И чем всё кончилось? — Сняв с себя очки, поинтересовался Вару.       — Ну, я рассказала ей обо всём в последний день, чтобы сильно не рисковать. Тогда она приняла меня, обняла, но взаимностью не ответила. Но, знаешь, мне на тот момент хватило и этого, чтобы наконец-то понять, что я не просто сказала ей, что у неё причёска клёвая, а частицу себя оставила.       — Хм… — Сам про себя бурчит экономист, размышляя над сказанным. Ответ Эммы не оказался исчерпывающим. Ему нужна была история не про принятие другими людьми, а про осознание самого себя.       — А чего так резко, м? — Удивилась собеседница. — Явно же не из любопытства, да?       Лёша сжимает руки в кулаки и не находит в себе сил ничего сказать.       — Феликс, да? — Моментально схватывает анархистка, освободив друга от оков признания.       — Да я сам не понял, как это получилось, — потирая глаза, подтверждает парень, — просто он такой… хороший. Я ничего не могу с собой поделать. Сижу слушаю грустные песни, как какая-то тупая тёлка.       — За «тёлку» получишь, — слегка разбавляет обстановку подруга, напоминая ему о том, что так разговаривать не стоит даже в моменты отчаяния, — но вообще, а чего ты так уныл-то? Вдруг он тоже тебя представляет перед сном, не думал?       — Да ну… Херня это всё, — огрызается Лёша, не мечтая даже о гипотетической возможности взаимности, — был бы он педиком, я бы уже знал.       — С чего это ты взял? — Вопросительно вскинула бровь рокерша.       — Ну мы же давно вместе живём, — весьма слабо аргументировал Слуцкий свою позицию, — да и он там вроде с девочками каким-то постоянно гуляет. Не знаю, короче.       — Ну-у, — протянула Эмма, — тут только поговорить. Может быть не про «вас», но хотя бы про «него». Иначе пиздец из твоей кучерявой башки никуда не денется. Понимаешь, Лёш?       Что-то в груди вздрагивает в моменте, когда Вару слышит своё имя. С ним предельно серьезны.       — Я боюсь, Эмма, — совершает, пожалуй, самое откровенное признание за жизнь экономист, — что он меня оставит.       — Ты, конечно, сам это всё делать должен, — вынесла вердикт девушка, — но если ты совсем боишься, то просто приходите вместе на тусовку. Я познакомлюсь с Феликсом, расскажу про себя и подожду, чего он ответит. Удар в виде разговора про ориентацию возьму на себя, раз ты ссышься. Выручу, не плачь!       Наверное, не давайся ему всё происходящее настолько тяжело, Вару бы уже обиделся на Эмму, решив, что она натурально над ним издевается. Но вместо невысказанной злости в нём не было ничего, кроме благодарности — и за понимание, и за попытку помочь в сложившейся ситуации, и за уделённое время. Он бы наверняка обнял подругу, если бы она была рядом.       — Спасибо, — пробившись на эмоции, благодарит Вару, — правда спасибо.       — Да ты не волнуйся, мелкий, я тебя бы никогда не бросила, — с улыбкой отвечала собеседница, — можешь рассчитывать на меня во всём, кроме денег. Шутка!       Слуцкий улыбается на другом конце провода. Он еще раз робко благодарит девушку и собирается закончить разговор, решив, что ему нужно время, чтобы переварить сказанное и подготовить себя к тому, что ему предстоит потерпеть ещё немного, если он рассчитывает на помощь девушки. Вовремя к ногам привилась голодающая Йося, дружески напоминая, что пора завершить разговор и насыпать ей хрустящий камушков в миску.       — Ладно, Эмма, пойду, — посмотрел Вару на кошку, — ещё раз огромное спасибо тебе.       — Не за что! — Звонко ответила она.

Обняла, связь.