Сожитель

       «И если я раздам всё имение моё и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы»        С детства Вару воспитывался по строгим иудейским заповедям и не имел возможности пойти против материнской воли. Има Ходель учила маленького Лёшу: есть 613 заповедей, все прописаны в Торе*, все их нужно соблюдать и чтить. Отец Вару жёнушке не перечил и умилялся с того, как женщина заставляла ребёнка соблюдать все религиозные нормы, вопреки воле своего чада. Когда ребёнок растёт в семье, где всё запрещают, он невольно идёт против всех ранее писанных законов и становится полной противоположностью того, кем должен был быть изначально. Так случилось и с Вару: матушка учила мантрой повторять тринадцать принципов иудаизма, но как только её единственный сын ступил за порог дома, он моментально забыл всё, чему его настырно учили долгое году. Точнее, хотел бы забыть…        Вару ненавидел родной язык, ненавидел родную культуру и практически не говорил о своей национальной принадлежности. И дело не в ненависти со стороны других людей, ему было всё равно на то, что кто-то там на другом конце Евразии страдает в Палестине. Мать настолько настоятельно навязывала ему собственное превосходство по национальному признаку, что по итогу Лёша вырос с неполным неприятием себя как еврея и всеми силами пытался забыть об этом. Кто бы мог подумать, что такой радикальный патриотизм приведёт к таким последствиям?

Вару не смеётся над анекдотами про евреев. Он уверен, что все они - правда.

       «— Все дети росли как дети: играли во дворе, бегали с игрушками по дому, пели песни, рассказывали стишки на праздники и смотрели диснеевские мультики по телевизору. Мне это не запрещалось, но у меня на это совсем не оставалось времени» — Как-то в сердцах поделился Вару с Пиком, чем вызвал огромное сочувствие со стороны друга. Он тоже воспитывался в строгости.        Юноша просыпается в своей комнате и чувствует неприятную головную боль. Выпил он вчера немало, но это отнюдь не самое тяжелое похмелье в его жизни. А учитывая, что сегодня выходной, беспокоиться было особо не о чем. Проблема лишь в том, что оставаться одному Лёше было всё ещё не по себе, но звать Феликса на помощь казалось глупой, просто абсурдной идеей. У того и своих проблем хватает: да что там, он сам его затравил, а теперь собирается проситься проплакаться?! А кому же плакаться, такому же несчастному, как и он сам?        В его комнату незаметно прибегает Йося. Обычно эта маленькая кошечка обходила «берлогу» Вару стороной, но тут самовольно пришла, провела хвостом по носу и ненавязчиво позвала за собой. Что ей надо? Ему самому плохо, ещё эта лезет.        — Уйди, блять! — Замахивается Вару. Но кошка, которую никогда ранее не били, не реагирует на это и начинает играть со своим сожителем. Хватает ладонь лапками и начинает аккуратно его кусать. Не со зла, просто играется.        Слуцкий округляет глаза, глядя на животное. Ему становится стыдно из-за того, что он хотел обидеть зверюшку просто так, и он, в качестве извинений, начинает заботливо чесать ей животик. Кошка довольна, ей только это и нужно!        — Ты, блять… Дурочка с переулочка, — улыбался Вару, — хорошая ты, хоть я и ругаюсь.        — Йося! — Громко кричит Феликс из соседней комнаты. Кошка, как и ожидалось, ему не отвечает.        — Она со мной играет! — Отвечает ему сосед. Калиновский настолько удивляется, что решает собственноручно зайти и проверить, так ли это. А то не верится.        — Доброе утро, — произносит парнишка, предварительно постучавшись в комнату, — и правда играетесь?        — Да, не бойся, я её не съем, — улыбается еврей, — скорее она меня.        — Лежите как две плюшки… — Улыбается Феликс. — Вару, ты как себя после пьянки чувствуешь?        — Не знаю, — пожимает он плечами, — сдохнуть не хочу, но и в космос мне пока рано.        — Да я там это… Супа с морской капустой сварил. Знал, что ты болеть начнёшь. Пошли, поешь.        — Мне сварил? — Округлил глаза студент, глядя на своего сожителя. Феликс в ответ на это звонко смеётся: до того забавная реакция вышла у страдальца!        — Нет, Йоське, это же она вчера пьяная пришла и целоваться лезла.        — Ничего я не лез… — Обиженно потирает нос Слуцкий.        — В любом случае, это тебе. Я сегодня готовлю, а ты сегодня гладишь.        — Глажу? — Удивился Лёша. Никогда раньше он не выполнял домашние обязанности по приказу Феликса, ещё и такие… женские.        — Ну, да, не мне же всё делать, — констатирует факт юноша.        Вару устало опускает голову вниз. Кошка ловит его кудри и начинает с ними играться. Социолог не отстаёт, подходит к сожителю, по-хозяйски треплет его по голове и с улыбкой на лице зовёт к столу.        — Ну-у, вставай..! Давай, не робей, иди ешь, пока горячий.        Вару всё-таки решает встать с места и пройти к столу. Надо же, как, оказывается, приятно, когда о тебе заботятся. И как он раньше этого не понимал?        Парень быстро умывается и идёт к столу: Феликс о нём позаботился, суп сварил максимально лёгкий. Самое то, что нужно с похмелья..! Действительно, он ведь не обязан с ним нянчиться, нужно как-то отблагодарить соседа за заботу. Добросовестной работы по дому, пожалуй, должно быть вполне достаточно.        — Ну как? — Улыбается Феликс, убирая батон куда-то наверх, в хлебницу, пока его сосед ест.        — Спасибо, — без лишних слов выдаёт пьяница, — Правда спасибо.        И пока Феликс стоит рядом, в голове Лёши возникает незатейливое мимолетное желание выразить свою благодарность каким-то простым тёплым жестом. Долгих моральных дилемм в его голове не происходит, они ведь уже не кусаются так, как раньше. В их доме забота и доверительные отношения постепенно становятся обычным делом, а это значит, что ничего плохого в этом быть не должно. Он отвлекаться от еды, тянется руками к своему спасителю и крепко его обнимает. Надо же, до чего Феликс, оказывается, худенький, маленький и хрупкий. Вот бы ему девчонку такую вчера..!        — Что за порыв нежности? — Улыбается студент социологии, почувствовав на себе чужие руки.        — Да я просто так… — Искренне признаётся Вару, уткнувшись куда-то в сожителя носом.        — Какой смешной, — снова трепет Феликс соседа по голове, пока тот всё ещё держит его где-то в районе талии, — ну, Лёшка, отпусти меня, я хочу со стола разобрать.        — Иди, — отпускает его Вару, — извини, что-то я…        — Всё нормально, — перебивает его Феликс, — ешь, пока не остыло.        Вару отпускает собеседника, опускает глаза в тарелку и мысленно прокручивает происходящее в голове: он с Феликсом сильно поссорился, наверняка его обидел, но тот всё равно о нем позаботился. Поляк проснулся и подумал не о том, что надо поскорее пойти погулять или сделать домашку, он подумал о Вару и сварил ему поесть; это кажется простым, но это очень сложно. Это не просто чья-то стряпня, в ней выражалось человеческое отношение, в ней выражалось желание помочь и облегчить страдания недруга (али уже друга)?        Лёша смотрит в тарелку: как часто о нём заботилась мать? Когда он болел, она его лечила. Зачем? Она хотела облегчить страдания сына? Нет, она хотела поскорее отправить его обратно в школу, чтобы он поменьше пропускал. А похмелье? Она ждала, пока её выродку станет плохо, и начинала читать морали, зная, что сейчас он готов на всё, лишь бы приглушить головную боль. То есть получается, что в этой несчастной тарелке супа выражено больше любви и заботы, чем ему выразили за всю жизнь родители?

Получается, что так.

       — Феликс… — Окликает Слуцкий своего сожителя, пока тот неловко копошится на кухне.        — А? — Невинно хлопает он ресницами.        — А я тебя сильно обидел вчера?        Юноша растерянно пожимает плечами, не зная, что на это ответить. Вроде да, но обстоятельства были таковы, что зла он уже не держал. Может осадок какой-то и есть, но до того незначительный, что ни разум, ни сердце не желали с этим жить. Что за вопрос такой?        — Нет, наверное… Забудь, было и было, — отмахивается социолог, — если так начать вспоминать всё плохое, то проще лечь на пол, скрестить руки и помереть.        Вару ставит пустую тарелку на стол, ожидая, когда Феликс отойдёт от раковины, чтобы её убрать. В самом деле, сосед говорит правильные вещи: плохим жить нельзя, так сердце не хватит всё это пережить. Это рационально, это практично, это сбережёт нервы и не загубит ментальное здоровье. Да только пусть его разум и говорил о том, что обид он не держит, в голове бегущей строкой всё также крутилась одна единственная неосторожная фраза. Просто, кажется, пока что Калиновский её не до конца осознал, в отличие, от Вару. Стыдно становится в одно мгновение: всё можно было оправдать, но приставания, пусть даже такие шуточные, это уже крайность.        Еврей опускает взгляд куда-то вниз и хватает руками за голову. Стыдно.        — Успокойся, — по-матерински нежно лепечет Феликс, неспешно подошедший к соседу, — вдох-выдох, ты никого не убил, никто не убил тебя.        Чувствую неземную тревогу, парнишка решает выразить сочувствие всеми доступными путями. Он ласково ерошит чужие волосы и спокойно проговаривает какие-то простые истины. Делает это так мудро и умело, будто как-то по-матерински. Хотя, не то чтобы сожителю было с чем сравнить.        — Сегодняшнее горе не изменит завтрашней беды, нет света без тени, — причитал Феликс, — твои нервы того не стоят, я не злюсь на тебя.        — Ты злишься, — виновато выдаёт Слуцкий, — ты злишься на меня, все на меня злятся.        — Кто все? — В недоумении округляет глаза студент. — Ты что-то натворил?        — Да нет же, нет… — Печально тупил куда-то в стену экономист, — я просто… Я плохо поступил, правда плохо.        Калиновский спокойной выдыхает, понимая, что этот разговор однажды должен был состояться. Вероятно, всем будет лучше, если они наконец-то поговорят, чем если они опять всё отложат. Ведь так?        — Если ты начал отличать «хорошо» и «плохо», это уже что-то. Согласись, было бы хуже, если бы твоя совесть сейчас была чиста.        Вару послушно кивает. Согласен с каждым словом.        — Ну, вот, — продолжает сожитель, — я вижу, что тебе жаль, но что тут ещё сделать? Не кори себя, ты ведь не железный.        — Истину глаголешь, — напоследок произносит Лёша, всем своим видом демонстрируя согласие, — правду вещаешь.        Феликс отходит от стола и принимается мыть за всеми посуду. У ног его маячит кошка, в руках его губка для посуды, на нём самый обычный в мире фартук. И нет в нем ничего выдающегося; худой парень невысокого роста с большими глазами и лицом в веснушках. Мало таких? Не то чтобы мало; их тысячи. И не делает он ничего выдающегося: стоит натирает грязные ложки и что-то бормочет сам себе: ни то ругается, ни то смеётся. А Вару смотрит так завороженно, будто увидел второе пришествие Христа; будто свет от святости Феликса слепит его сквозь тысячи лет жизни; будто нет в мире никого больше. Глаза парня по-влюблённому глупые. Он никогда не чувствовала себя также, как и сейчас. Странное ощущение приятного робкого волнения где-то внутри не даёт ему спокойно встать и уйти откисать дальше. Будто должен он сейчас здесь быть, будто в этом состоит его великая миссия, его праведный долг. Но на деле ведь не так?        Он живым себя не чувствует; он мертвым себя не чувствует; он не ощущает себя. В мире нет ничего, кроме мук совести и нежности Феликса. Всё остальное лишь декорации.        — Ты чего задумался так? — Невинно хохочет парнишка, оборачиваясь к соседу, — увидел что-то?        — Да нет, — пожимает плечами студент, — в порядке всё, жив-здоров.        — Хм..? — С лёгким недопониманием оборачивается Калиновский и пожимает плечами. — Как знаешь.        Они вскоре разбегаются. Феликс сидит и занимается какими-то учебными делами, а Вару, лёжа на полу в своей комнате, пялился куда-то в потолок. К нему неспешно пришла Йося и легла на живот. Студент, не придавая этому особого значения, машинально начал гладить кошку, попутно размышляя о своих чувствах. Ощущения довольно странные; будто бы в нём появилась необъяснимая человеческая привязанность к соседу, которого ещё не так давно он терпеть не мог. За щеки его подёргать хочется, по голове потрепать, насмешить. Непонятно как-то, с чего бы взяться этим хотелкам: социолог не был ему ни ребёнком, ни дамой сердца, ни другом. Неопределённый статус Феликса в своей жизни Лёшу никак не угнетал. Да и почему же неопределённый, они ведь вместе живут, значит, – сожители. И то верно, больше ведь их принципиально не объединяет ничего: бытовые разговоры, общие дела по дому, да и всё, в общем-то. А что ещё должно быть? Да ничего, пожалуй…

С другой стороны, он взрослый человек! Пусть дружит, с кем хочет.

       — Эх, Йося… — Тяжко вздыхал парень, — я перестаю понимать, кто я такой.        Кошка, будто бы поняла, высунула одну лапку вперёд. Вару берет её в свои руки и начинает аккуратно перебирать кошачьи пальцы. Да, хоть она его слушает.        — А с другой стороны, если бы он не хотел, он бы ведь и не заботился бы обо мне, правда? — Рассуждает страдалец. — Денег ему за это не платят уж точно, в чем его мотивация меня терпеть..? Тот ещё вопрос…        Слуцкий весь день занимается ерундой: он и с кошкой играл, и за компьютером бездельничал, и бельё то злополучное погладил, но всё никак не мог найти себе места. Уже и не осознаёт, о чём конкретно думает: и Феликс не покидает его сознание, и Има Ходель где-то отголоском бьет по мозгам. В общем, как-то не по себе ему, а он даже не осознаёт, почему именно.        Долго думает, ломает голову: что же делать и как ему быть? Как справиться со сложившейся ситуацией? Раз уж суждено им с его сожителем сойтись в дружбе, может и нет в этом плохого ничего? Если так сложилось, стоит принять подарок судьбы и доказать всему миру, что он – хороший человек? И если уж так получилось, что они с Феликсом оба больные на голову, так может перестать им друг друга травить, а начать друг друга дополнять? Да, пусть окружающим будет плохо от их союза, а не им плохо от окружающих! Решено.        Вару решает импульсивно попытать удачу и позвать Калиновского пройтись прямо сейчас, вечером, по улице. Надо же им всё-таки как-то сплотиться?        Лёша неловко отворяет дверь в комнату социолога и замечает, что тот, кажется, сам замаялся и уже ничего особо ее соображает по учёбе. Взгляд какой-то пустой, растерянный и уставший. Будто сидит он здесь и сам ждёт спасения, когда же его кто-то от учебников оттянет. Впрочем, долго ждать и не пришлось?        — Эй, Феля, — неосторожно позвал Слуцкий своего соседа, — я там это… Сделал то, что ты просил, устал в носы ковыряться.       Юноша упорно не понимает, к чему клонит пришедший и просто кивает в знак согласия. Понял, а дальше что?        — Пошли погуляем, — неловко приглашает Вару своего собеседника, — тоскливо что-то тут совсем, хоть походим.        — Пошли, — так легко соглашается парень, что Слуцкий аж вздрагивает. То есть, никаких душевных терзаний, сомнений, подозрений и прочего? Просто «да»?

Славно.

       — Куда пойдём? — Хлопает глазами Феликс. — Или ты так, вдоль улицы походить хочешь?        — Я… — Растерянно смотрит парень куда-то в пол, — да не знаю, пошли вдоль берега походим.        — Хорошо, — Кивает Калиновский и сразу же встаёт и подходит к шкафу. Переодеться бы.        И пусть ничего примечательного в происходящем не было, Вару наблюдал как заворожённый: делает вид, что просто стоит в дверном проёме, а сам наблюдает за тем, как сосед его переодевается, подбирает себе одежду. И это даже не подглядывание: сожитель-то его не выгоняет и отвернуться не требует. Да и странно было бы, не женщина он всё-таки, чтобы краснеть и смущаться. Но в том-то и дело, что раз не женщина, то чего тут такого интересного?        Феликс небрежно бросает кофту куда-то на кровать, а сам выбирает, что ему надеть, чтобы не было ни жарко, ни холодно. Все ещё весь в веснушках, все ещё маленький и худой. Красивый.

Потрогать хочется..!

       — Я готов! — Торжественно заявляет социолог, когда наконец-то переодевается.        — Ну, тогда пошли, — Неловко Лёша, отходя от дверного проёма, — а то скоро совсем поздно будет.        Оба неспешно подходят к входной двери, обуваются и выходят прочь из квартиры, предварительно проверив, всё ли в достатке у Йоси. Прогулка обещает быть интересной.