October Snow

— Сэр, вы не могли бы показать своё студенческое удостоверение? Гэвин вздрогнул и приоткрыл глаза. Под светом уличного фонаря, напротив него, стоял мужчина, обеспокоенно заглядывавший ему в лицо. На нём была простая клетчатая рубашка с закатанными рукавами, проглядывавшая из-под расстегнутой куртки, и потрепанные «левайсы». Риду он был незнаком, но голова, всё еще пребывавшая в каком-то легком и сладком сонном дурмане, призвала на помощь воспоминание из сегодняшнего утра — когда президент университета объявил, что отныне копы будут ходить по кампусу ряжеными в обычных прохожих, посетителей и иногда студентов. Это стало создавать особые трудности, потому что отличить своего становилось нелегко. Полицейский испортил себе маскировку одним единственным обращением. Он всё еще смотрел на Гэвина своими внимательными темными глазами и протягивал руку за нужным документом. — Да, да, сейчас… На улице стояла почти ночь. Почти, потому что часы кампуса показывали около девяти или без десяти минут девятого, а установленный комендантский час предписывал находиться в общежитии в к этому времени. Нарвавшимся на проверку предстояло провести час или два в небольшом домике для местных сторожей, куда втиснулись и представители закона, чем немало раздражали первых. Гэвин рылся в карманах джинсов и куртки чуть трясущейся рукой. Коп заметил это, и в тоне его начала мелькать заметная настороженность. — С вами всё в порядке, сэр? Вы дрожите как осиновый лист. — Что? — встрепенулся он. — Нет-нет. Просто очень холодно, а я легко одет… Он протянул удостоверение. Небольшую карточку долго крутили, трогали, зачем-то даже смотрели на свет, проверяли печать, после чего, наконец, вернули хозяину. Ветер угрожающе шелестел оставшимися пожухшими листьями на деревьях. Из столовки доносился запах чего-то горячего и вкусного — в последнее время у буфетчицы поубавилось работы и вечером она готовила только для заглядывавших на огонёк патрульных. — Ну, — Гэвин чуть нервно усмехнулся, — похож я на убийцу? — Было бы с чем сравнивать, сэр, — посетовал коп, устало вздыхая. — У нас нет даже фоторобота. Видео-наблюдение не помогло, потому что записи чисты и на них нет ничего подозрительного. Мы думаем, что нужный фрагмент просто кто-то стирает, допросили сторожей, несколько студентов… Нет никаких улик, которые указывали бы на них, и никаких свидетелей тоже. Кажется, убийца — профессионал своего дела. Вы ведь — первый курс? Не случалось чего-то подобного и в прошлом году? — Это уж вам надо мне ответить, офицер, — Рид пожал плечами, оглядываясь. — И то верно. Они постояли еще недолго, как будто обоим было что друг другу сказать, но решиться должен был кто-то один. Гэвин замерзал и не испытывал никаких желаний, кроме как лечь в постель и уснуть. Веки у него тяжелели и слипались. — Я могу идти в общежитие? — спросил он осторожно. — Конечно, конечно, — опомнился коп, отступив чуть в сторону, но стоило Риду сделать несколько шагов вперёд, как его окликнули. — Постойте, сэр! Какими же они бывали упрямыми и надоедливыми… Гэвин остановился. Язык у него тоже слабо подчинялся своему владельцу, выдавив только негромкое: — Да? — Я могу узнать, где вы были? Видите ли, мы расспрашиваем всех опаздывающих. Дело очень серьезное, от успеха зависит много жизней, и ваша в том числе. Рид сказал, что ходил прогуляться в рощу за Домом выпускников. Коп делал какие-то неумелые попытки развести его на дальнейший диалог, что-то спрашивал, хотел выяснить, почему именно туда и что именно Гэвин там делал, но ничего не добился. Не добился, потому что Рид и сам не помнил, а на вопросы пожимал плечами — он готов был уснуть прямо на улице, валясь с ног от усталости. Голова была странно тяжелой, картинка расплывалась перед глазами, точно он напился вдрызг, хотя это было не так. Сам вид полицейского его нервировал, и пальцы начинали с новой силой дрожать уже не только от ледяного ветра, царапавшего кожу своими когтями при малейшем дуновении. Нервозность почему-то передавалась и копу — он мог бы задержать Рида, как подозреваемого, или, чего доброго, вообще отправить в кутузку, как случилось с одним студентом после убийства Роуз Макклендон. Ему чудом удалось выбраться и избежать пустого разбирательства, которое означало бы исключение из университета Уэйна. В конце концов, ряженый идиот неуверенным шагом понёс свой толстый зад по направлению столовой. Гэвин еще обернулся, чтобы убедиться, что за ним никто не увязался. Общежития маячили впереди черным силуэтом кирпичных стен. Ни единой живой души, ни единого маленького зверька — всё какое-то холодное и заброшенное. С последним можно было поспорить — фонари еще частично спасали ситуацию, но их свет был холодным и неприветливым, размытым в ночной мгле, какой-то неясной, словно огромный гигант выкуривал трубку за трубкой и дул табачным дымом на кампус и весь город. Это был не туман. Происходило нечто совершенно иное. Гэвин Рид, вроде, и счастлив был отделаться от копа и дойти до собственной постели — однако это было не совсем так. Он шёл мимо одиноких скамеек, мимо веревочных заграждений со столбиками, мимо давно утихших разбрызгивателей для полива живой изгороди под окнами. Он помнил, что встретил Ричарда. Помнил, что съел фисташковое мороженое — этот приятный привкус еще витал где-то на кончике языка, рискуя сорваться и исчезнуть, но Гэвину не хотелось этого. Ему нравились фисташки. Он о чем-то говорил с ним. С Ричардом. Питчер в бейсбольной команде уэйнских «Воинов». Был ил там вообще кто-нибудь с таким именем?.. Недалеко пролегала дорога. Рид услышал, как по ней промчалась то ли пожарная, то ли полицейская машина. Скорее всего, второе. Здесь теперь будет много копов. Он миновал табличку с исторической датой, на секунду остановился перед доской объявлений — сюда их могли вешать только студенты, да и то это правило всем казалось глупым. Кого еще, кроме как не студентов, пропустят на территорию университета так далеко, аж до общаг? В коридоре свет горел с перебоем. Кое-где лампочки и вовсе не работали. Гэвин сонно моргнул, заметив выходящего из душевой Аллена с полотенцем на плече. — Эй, — окликнул его тот, — ты опоздал к комендантскому часу. У тебя что, волшебное умение убеждать копов? Я думал, они всех закрывают минимум на полночи. — Добренький дядя попался, — ответил Рид. — Как тут дела? Аллен моргнул и слабо нахмурился. — Дежурим по двое у Томаса в комнате. Этот шизик в каждой минутой становится всё безумнее. Пока ложись, а потом очередь и до тебя дойдет. Кстати… Всё порядок, бро? — Вроде бы, если я здесь и я живой. — Это точно. Ты должен пойти завтра на матч «Воинов» с «Уэлшем». Держу пари, эти ублюдки соснут, как и во все прошлые разы. Почему-то Гэвин едва-едва понимал его слова. Он не ответил, повернувшись и медленно последовав к приоткрытой двери их комнаты. В той, что была по соседству, Мелвин Томас трясся, сидя на постели в своей пижаме с психоделическими узорами. Глядя на неё, Рид подумал, что он вовсе не удивлен столь нестабильному эмоциональному состоянию однокурсника. На этом факультете ему точно не место. Он залез пальцами в раскрытую пачку «Орео», лежавшую на письменном столе, но смог съесть всего одну половинку печенья, слизав белый крем. Оставшуюся, суховатую, отложил в сторону и сел за лэптоп. Компьютер мерцал тусклым экраном. Включать основное освещение не хотелось — Гэвину нравилась темнота. Кажется, он открыл «Потерянный рай» Джона Мильтона — это была последняя книга, которую Рид вообще взялся бы читать, но в тот поздний вечер он как будто бы был не в себе. Его лихорадило, подскочила температура, и он бросил себе в рот горсть таблеток, не особо даже глянув на упаковку. Это могло быть обыкновенное обезболивающее или слабительное соседа, оказавшееся так некстати на его рабочем месте, однако судя по эффекту через час, он всё же не прогадал. Стихи нагоняли на него еще более сильную дремоту — от окончательного бессознательного состояния его отделял тонкий барьер. Это нечто невидимое, бившее его по щекам и повторявшее монотонно «проснись». Крик Томаса из соседней комнатушки напугал его и Рид в сердцах захлопнул крышку лэптопа. Он откинулся на спинку стула и к Джону Мильтону больше не возвращался. Гэвин сполз на пол бесформенным существом — ему казалось, что теперь он обратился в некое подобие сороконожки или змеи. Ловко, неторопливо скользнул он по мягкому ворсистому ковру к своей постели. Под кроватью собрались катышки пыли. Рид рассеянно заглянул туда, пошарил рукой и нащупал пальцами брелок с маленьким бейсбольным мячиком. «Это с последней игры «Бостон Ред Сокс». Думал, что уже никогда не найду его». Он повалился на постель. Страх от огромного провала в памяти не проходил. Начало и конец в этой ленте присутствовали, однако в середине всё было оборвано. Где он был и с кем — уже не знал. Изредка лучи фонарей копов, шарившихся по кампусу, забирались в комнату, мешая уснуть и прыгая этакими солнечными зайчиками по стенам и потолку. Сосед ворчливо что-то бормотал во сне. накрывшись одеялом. Монотонный звук стал последним ударом, который разрушил тот самый барьер внутри Гэвина, ту преграду, которая мешала ему, наконец, отключиться. Он закрыл глаза. Всё будет хорошо. Всё должно быть хорошо хотя бы завтра. Наверное, эта его последняя мысль, такая отчаянная и тихая, растрогала кого-то там, наверху, кто определял судьбы всех людей, потому что на следующее утро никто уже не мчался по общаге, разнося тревожную весть о новой жертве. Не случилось этого и через день, хотя все еще продолжали находиться в молчаливом напряжении. Снег с дождем не прекращался. — Пойдешь на игру, если я возьму билеты на матч «Воинов» против «Северного Мичигана»? — Конечно, давай. Гэвин не верил этим беспечным разговорам в коридорах и аудиториях. О провале в памяти он тоже не думал — вернее, старался не думать, и Ричарда не видел с того самого вечера. Никто из однокурсников, увлекавшихся бейсболом, не знал его, если Рид начинал их расспрашивать — но ему казалось, что они просто разыгрывали его по старой привычке. Питчера из университетской команды знали все. Наверное, они просто разом договорились включить дурачков. На завтрак в столовой сегодня подавали бельгийские вафли — почти как в какой-нибудь придорожной закусочной. Гэвин накалывал на вилку кусок за куском и почему-то не чувствовал вкуса. В эти часы сюда приходил почти весь Уэйн, однако Ричарда в толпе не оказалось. Это как будто бы расстраивало и вгоняло в тихую тоску — даже сладкий клубничный соус не мог сделать завтрак веселее. — Эй, как жизнь? Парень плюхнулся перед Ридом в тот миг, когда тот успел подумать о нем уже пятый раз за утро. Ричард даже не стащил кепку с головы и не стянул парку — он отбил пальцами короткий ритм по поверхности стола и усмехнулся. — Легок на помине, — фыркнул Гэвин, доедая вафлю без особого аппетита. — Не самый весёлый денёк. Но хотя бы никому горло не перерезали. Ричард подпер ладонью щеку. — А должны были? — Слушай, я не знаю. Я просто… Чувствую себя отвратительно. Что-то странное творится. — Расслабься. Сегодня Хэллоуин. — Я помню. Эти паршивцы устраивают вечеринку, но мне, похоже, настолько хреново, что я и шагу из общаги не сделаю. Кстати, ты еще загадочнее, чем мне казалось. Кого бы я ни спрашивал про питчера нашей команды — все только плечами пожимают. Ты подговорил? — Интрига должна быть во всем. Им принесли кофе. Официантка снова не сказала ни слова. — Почему ты не снимаешь кепку? — полюбопытствовал Рид. — Помещение, приличия, всё такое… — А откуда тебе знать — может, у меня там лысина на половину головы? — улыбнулся тот. — Вот я сейчас сказал — а ты испугаешься и откажешься встречаться со мной. — Когда я соглашался? Ты просто шутишь. — Позавчера. Позавчера ты согласился, когда мы ходили в рощу. Внутри что-то замерло. Улыбка всё еще не сходила с ричардовых губ. — Ты же смеёшься надо мной, правда? — спросил Гэвин чуть севшим голосом. Но тот только пожал плечами, хлебая остывающий кофе. Рид опустил голову, глядя на чуть дымящийся кусочек вафли с парой ягод малины. В словах Ричарда было что-то такое, что разом его обезоружило, против чего он ничем не мог возразить, как бы ни пытался. Встречаться… Он осмотрел столовую, стараясь убедить себя, что мир сейчас не переворачивается с ног на голову. Возможно, что-то такое они обсуждали как раз за время того провала, но… Почему он этого не помнил? Почему кто-то словно аккуратно вырезал ножницами этот фрагмент? О чем они говорили? Что они сделали? Ричард стащил у него кусочек вафли и невозмутимо отправил в рот. — Раз уж ты пытаешься тянуть время, — пояснил он, — то я его ускорю. — Если ты хочешь есть — мог бы заказать. — Я не хочу есть, мне нужен ты. Против этого он тоже не нашёл возражений, да и кружка с кофе уже опустела, а цепляться больше было не за что. Они вышли из столовой на свежий воздух. С неба исчезли мрачные тучи, оно расчистилось и сверкало яркой и холодной голубизной. После давнего снега с дождем остались только лужи — вода в них казалась пристально чистой, как будто смотришь в зеркало. Ричард, кажется, был весел, и вовсю пытался втолкнуть Гэвина в одну из тех самых луж — он продолжал хранить какую-то свою интригу и неведомыми силами заставлял Рида следовать за собой. Хотя, возможно, это была лишь сила природного любопытства и радость светлому деньгу без страшных происшествий. Убийца то ил залёг на дно, то ли пожалел их расшатанные нервы, но теперь все проходили друг мимо друга, с подозрением всматриваясь в лица напротив. Каждый ждал, что выявит истинную личину убийцы. — Должно быть, я был пьян, — сказал Гэвин, хмыкнув. — И такое вероятно, — в голосе Ричарда слышалась усмешка. — Но я ничего такого не помню. — А ты не доверяешь мне? И тут же захотелось как-то оправдаться — мол, конечно, доверяю, просто вспомнить не могу, не могу уловить этот момент, когда услышал твоё предложение и сказал «да», не помню — был ли тогда вечер или уже ночь, не помню, как ты отпустил меня обратно, в моё общежитие. Не помню ничего из того, что должны помнить в таких случаях люди. — Ты боишься меня, — уточнил Ричард, останавливаясь около уютного деревянного стола, когда они дошли до главного корпуса. Обычно здесь перекусывали студенты на большой перемене, но в эту минуту не было ни единой души. — Нет, я просто… — Ты боишься, — мягко настоял он, чуть толкая Рида в грудь и усаживая на стол. Но даже в таком положении Гэвин не стал выше него ни на сантиметр. Их рост сровнялся. Ричард оперся руками о деревянную поверхность, придвинувшись ближе и вклиниваясь между чужих ног. Он усмехался, а потом медленно огладил ладонью чужую спину. — Я думал, ты не из тех парней, которые боятся. И Риду тут же, как по мановению волшебной палочки, захотелось уверить его в этом — замотать головой, сказать, что нет, конечно же он ничего не боится и никогда не боялся, ведь он за свою бурную молодость уже успел пережить столько всего, что и перечислять страшно, но он не боится Ричарда и не боится своего неведения, этого провала в воспоминаниях — какая разница, что случилось тогда? Какая разница, что случится сегодня? Может быть, это было как раз то, что ему необходимо — закрыть глаза и принять. Рука была холодной, однако по спине от малейшего её прикосновения шли мурашки. Ричард поцеловал его, и Гэвин инстинктивно обвил его шею, скользнув ладонью к кепке. Почему-то снять её он не решался — и отнюдь не из-за той шутки про лысину. Ему казалось, что он не целуется, а ест то самое вкуснейшее мороженое с фисташками — чужие губы сохранили этот привкус. Его язык точно погрузился в нечто мягкое и гнилостно-сладкое, как перезрелое яблоко. По телу прошла дрожь. Он усмехнулся, чувствуя, как голова тяжелеет. — Как звали того студента, убитого в роще пять лет назад? Мне интересно… Ричард прищурился. Холодные объятия будоражили. — Ты точно хочешь знать? «Если это как-то мне поможет». — Хочу. Он коснулся поцелуем его уха, выдохнув имя. Последние свечи по Трейс Керман уже догорели, но пламя Хэллоуина только-только начинало разгораться по всему Детройту — разгораться в прямом смысле. Местные называли это Ночью Дьявола неспроста. Гэвин курил снаружи, вдыхая запах пожарищ, доносимый ветром. Его подташнивало — никотин не помогал. — Эй, Рид, — из общаги выбрался Аллен — вурдалак из него получился так себе, но над костюмом он сколько-то да постарался. — Я уже ухожу. Жалко, что ты не идешь на вечеринку. Тебе лучше? — Да, гораздо… — вздохнул Гэвин. Вечерние облака стояли в небе грязно-бурой грядой. Огонёк на кончике сигареты горел такой же оранжевой точкой. — Ничего хренового, я не умру в одиночестве, не трясись за меня. Просто голова гудит. Из-за громкой музыки я точно свихнусь. Если уже не свихнулся. Звуки рейва доносились даже сюда. Аллен поднял голову к небу. — Бросишь мне первым? — спросил он, улыбнувшись. — Конфеты или жизнь? — Держи. Рид насыпал ему в карман горсть желейных конфет в шоколаде, улыбнувшись одним уголком губ. Всё лицо побаливало, похожее на растянутую, не успевшую застыть маску из растопленного воска. — Ну, я пошёл. — Аллен? Он обернулся. В голосе слышалась мягкость и какое-то отеческое стремление выслушать до конца. — Да, Гэв? — Ты еще увлекаешься бейсболом? — Конечно, чувак. Это лучший спорт. Что, собираешься на завтрашнюю игру, решил втянуться? У меня есть раритетные фотокарточки команды «Воинов» девяносто восьмого года! «Слишком рано, — подумал Рид. — Совсем не то, что мне нужно». — Послушай, — начал он. — Ты увлекаешься всей этой ерундой. Я имею в виду, знаешь «золотые» составы и так далее… Я хочу узнать кое-что. — Да не вопрос, говори, — Аллен пожал плечами. — Кто играл пять лет назад на позиции питчера у «Воинов»? Второкурсник наморщил лоб, потирая переносицу. — Этот… Как же его звали… Короче, я сейчас не могу вспомнить, но около стадиона есть что-то типа Доски Почета. Ну и Память, считай. Сходи и глянь, там должна быть его фотка. Фамилия у него Декарт, кажется, была. — Верно, Декарт… Спасибо. Аллен сделал еще несколько шагов, однако обернулся. — Гэв? — М? — Ты точно будешь в порядке? — Конечно. Схожу, потом вернусь, выпью таблетки и усну. — Хорошо. — Аллен? — Да, Рид? — Не задерживайся после вечеринки, о’кей? — слова сами сорвались с его губ. — Безусловно. Я принесу тебе тыквенного печенья. Tschüss*. Из-за скопившегося в воздухе дыма даже звезд нельзя было разглядеть, но Гэвину нравились эти оранжевые отсветы, рваные линии, и он любовался ими, точно ребёнок, пока ноги несли его к университетскому стадиону. В его голове вертелось то самое имя, и цель была единственная — узнать правду. Понять, что это не долбаный розыгрыш. Рид казался сам себе необычайно спокойным. Может быть, Ричард и сейчас был где-то рядом, контролируя его состояние. А может быть, то была заслуга исключительно его собственной выдержки и ума, который попросту не мог воспринять всё это сразу, не мог поверить. Это должен был быть удачный розыгрыш на Хэллоуин или очередная тупая шутка с целью напугать до усрачки, но никак не правда. Он предупредил Аллена не потому, что тот так уж сильно был ему дорог, а потому что лучше подстраховаться, чем видеть потом его лицо как лицо мертвеца, сжимающего в руках белые хризантемы, уснувшего навечно в гробу. Сегодня провалов у него не случалось — он помнил весь вчерашний день и половину сегодняшнего так же ясно, как если бы прошла всего секунда с того момента, как всё это прошло, оставшись позади. Очень четкие, яркие воспоминания — бельгийские вафли, поцелуй с привкусом гнильцы и шёпот. Убийства… Кажется, два или три. Может быть, всё-таки одно?.. Его память истончалась, выцветала, затухала, как спичка, меркла, как старая ароматическая карточка для вкладывания в одежду. Он знал о вчерашнем и не помнил того, что было месяц назад. Не помнил, ночевал ли в общежитии, когда Рози Макклендон нашли мёртвой. Гэвин слышал отдаленно музыку с вечеринки — в его мозгу она превратилась в бессвязный набор нот и слов, когда он подходил к стадиону, у которого раньше никогда не был. Когда искал глазами ту самую доску, на которой никогда не рисовали граффити и не писали обидных прозвищ под фамилиями игроков — живых, за исключением троих, под снимками которых была обозначена не только дата рождения, но и дата смерти. Дэвид Перри и Энтони Басс — оба погибли в автокатастрофах с разницей в год. И один. Улыбчивый, с блестящими глазами, в кепке с эмблемой уэйнских «Воинов», держащий в перчатке бейсбольный мяч. Ричард Декарт, 1997-2019. Гэвин смотрел на это лицо, судорожно сглатывая. — Рик… — сорвалось с губ снова. — Я здесь, — шепнули в ответ. Ледяная ладонь стиснула его пальцы. С началом зимы копы заметно подостыли в своем стремлении отыскать убийцу. Весь ноябрь они ходили раздраженными тенями по кампусу, но студентов беспокоили гораздо реже — разве что мало кому хотелось видеть эти постные рожи и натыкаться на них ненароком, принимая за своих. К декабрю они уехали насовсем — только тогда все смогли вздохнуть с облегчением. Гэвин Рид сидел в своей комнате, наблюдая за кружащимися хлопьями снега за окном. Смеркалось. Он только что закончил переписывать лекцию профессора Смита и отложил в сторону чужую тетрадь. Надо будет вернуть её перед занятиями, следующим же утром. Его снова подташнивало и кружилась голова — возможно, он переборщил с обезболивающим или два куска шоколадного торта оказались лишними после ужина. Так или иначе, здоровье у него оставалось неважным с конца осени и до начала весны, поэтому он не был уверен в том, что на очередном занятии ему не станет плохо. Ричард приходил к нему почти каждый вечер. С ним невольно становилось легче. Гэвин больше не боялся его. Гэвин никого не боялся. Пятого декабря несколько студентов обнаружили за общежитием труп. Аллен лежал в сугробе. Что-то от него обнаружили в багажнике его тачки. Руку или голову — точно никому не узнать. Копы вновь зачастили в кампус. Гэвин Рид доедал последний кусок тыквенного печенья, перечитывая лекцию профессора Смита. Он вспоминал, как перед вечеринкой на Хэллоуин предупреждал Аллена об осторожности. Видимо, он слишком расслабился. Видимо, так просто получилось. Его провалы в памяти участились. По вечерам Гэвин гулял с Ричардом. Кажется, именно этот эпизод неизменно терялся где-то в его голове. Ричард теперь всегда рядом. Ричард говорит ему, что делать. Иногда Гэвин видит пятна крови на рукавах. Свежий порез на запястье ни при чем. Целуя Декарта, он забывает о своей вине — если эта вина вообще существует. — Я не хотел никому навредить, — повторил он, доедая печенье. — Я не хотел никому навредить. Я не хочу… Крошки посыпались на стол из сжатого кулака. Он швырнул канцелярский нож в ящик письменного стола. Если кто-нибудь это увидит — у них будут вопросы. Он часто спрашивал у Ричарда, почему именно Аллен, хотя знал ответ на этот вопрос. Ричард ревновал. Оказывается, духи очень ревнивы. И это даже приятно. А снег теперь куда крупнее, чем тут, что шёл в октябре. Этот не таял, попадая в волосинки меха чужой парки. Гэвин готов был никогда её с себя не снимать. — Я не хотел никому навредить. Я не… Нож блестел со дна ящика письменного стола. Скоро совсем стемнеет. Пора готовиться к охоте.