Лемниската

Первую рану Эва получила в двенадцать лет. Это было за ужином, третьего сентября. Эва точно помнит, как отец рассказывал со своим типичным заразительным смехом историю о нерасторопном коллеге. Помнит, как она сама смеялась до слёз, хотя понимала и не всё — просто смеялась мама, смеялся папа, и все были такие счастливые, что и Эва тоже была счастлива. Мама не была в командировке, и она приготовила лазанью. Эва помнит, что она была чуть пересолена. Помнит всё: вот в один миг она держалась за живот от смеха, а в следующий — сквозь её пальцы и белый свитер просачивается тёмная кровь. Помнит, как она закричала, как мать кинулась за полотенцем и вызывать медицинскую помощь, а отец грустно осёкся. Маленькая Эва плакала, пока рана становилась всё глубже, пока дышать становилось всё труднее и труднее. Она ничего не спрашивала — ей уже двенадцать, и она давно знала о гнусной системе соулмейтов. Знала, что её соулмейт только что занялся чем-то с другой девушкой. Похоже, её соулмейту плевать было на их ментальную связь — похоже, он её не чувствовал вовсе. — Мун, за тобой приехали, одевайся, — в больничную палату входит медсестра Сандра, прерывая покойную тишину. Сандре всего двадцать три, животик у неё чуть округлённый, а на лицо так и просится улыбка. Каждую её смену её забирает Бойд, та самая родственная душа. Среди всех этих несчастных маленьких девочек и мальчиков Сандра отчаянно старалась не показывать своё перманентное счастье — но улыбка на лицо так и просилась. Эве оставалось лишь только тихо за неё порадоваться, заедая свою тоску и жгучую ревность пресной больничной едой. Ревность не к Сандре и не к Бойду — к их счастью. — Документы готовы, на стойке заберёте. Сколько раз тебе говорила не сидеть на подоконнике, а? Вот увидит главврач, вот узнаешь тогда… Два огромных рюкзака с вещами у Эвы уже были собраны и лежали аккуратно на заправленной кровати, а сама она, уже давно одетая, сидела на подоконнике неподвижно и молча смотрела в окно на парк, уже давно покрытый снег. Шайле, её соседка, лежала на кровати и пялилась в стену, отказываясь разговаривать с Эвой — глупо до невозможности и по-детски. Эва вскочила, стараясь не показывать своей радости. Вздохнула. Желание вылететь за пределы этой больницы (впервые за четыре месяца) входило в неё вместе с воздухом, и она старалась не дышать, чтобы не спугнуть своё тихое счастье. Сандра улыбнулась, несмотря на своё ворчание — и в этой улыбке было слишком много всего. Слишком много понимания, слишком много она видела Эву почти бездыханной, слишком много крови она видела в этих стенах, слишком много криков и слёз. Они, кажется, впитались в неё вместе с давящим кислородом больницы Святого Владимира, где Эва прожила две трети своей жизни. И сейчас — о боже, наконец-то! — её соулмейт, кажется, одумался. Целый месяц без ран, а все остальные потихоньку заживают. Сандра вышла. Эва, закусив губу, подошла к соседней кровати, села на краешек одеяла, которое скрывало тоненькое тельце, совсем исхудавшее. Тронула за плечо, и к ней повернулось заострённое бледное лицо, на котором отчётливо выделялись яркие зелёные огромные глаза. Злые, ненавистные, больные. Шайле ненавидела весь мир, и мир ненавидел её в ответ (как и её соулмейт, кажется) — руки у неё постоянно забинтованы, и не только от последствий измен той самой души. — Ты на меня обижаешься? — тихо и чуть виновато спросила Эва. Она и не подозревала, каким счастьем светились её глаза — оно подсвечивало всё её худое лицо, изменяя его до неузнаваемости. Счастье. Надежда. Её, как известно, не убить. — Обижаюсь? Да с чего бы? — фыркнула Шайле. — Это же не я такая дура, что поверила в великое исцеление. — Когда-нибудь и ты отсюда вырвешься, обещаю, — понимающе улыбнулась Эва. Ехидная улыбка с лица Шайле стёрлась. Она посмотрела на Эву долго, серьёзно. — Ты серьёзно? Ты повелась вот на эту вот ерунду? А как же наши разговоры ночью? Как же то, о чём мы говорили? Ты забыла, как ты чуть не сдохла от кровопотери, когда врачи свалили на конференцию, пока твоя блядская половинка трахала кого-то? — Эва промолчала. Закусила губу, опустила взгляд, потёрла запястье. Смотреть на Шайле никак не получалось — она видела в её глазах это снисходительно-гневное «дурочка, дурочка, какая же ты невозможная дурочка». А Эва знала. — В этом мире девяносто процентов умирают, так и не встретив своего соулмейта. Пять процентов проводят всю жизнь в больницах, забыв как это, когда тело не болит от ран. Бог наказывает нас за то, что мы не умеем любить. И ты думаешь, что ты в оставшихся пяти процентах, Эва? — Такие обличительные речи тебе всегда хорошо давались, — неловко и криво улыбнулась Эва. Шайле схватилась за голову — бинты резанули Эве глаза. Слишком белые, слишком белая кожа, слишком выпирающие кости. Такой была и она — только теперь она собиралась нагнать упущенное. — Ой, дура, — выдохнула Шайле и вдруг печально ухмыльнулась. — Смерть. Вот что нас ждёт — и тебя, и меня. Только я умру быстрее — эта мразь меня совсем не щадит. А ты позже, и тогда ты проклянёшь себя, что не начала первой убивать его, а глупо верила в хороший конец. Она знала. Ей знакомо было каждое слово, которое живо откликалось в его душе — но как что-то надоедливое. Она откликалась и на Шайле, но как на что-то неприятное — глядя на неё, она видела все эти бессонные ночи, когда они держались за руки, лишь бы не умереть от страха, она видела её тонкие руки, зажимающие окровавленную простыню у её ребра, где умирал её последний вдох, слышала сдавленные рыдания ночью в подушку, видела лица своих бесконечных измученных психологов и слышала слабые голоса обречённых из их группы — подростков, которым осталось всего чуть-чуть, просто потому что их так называемые «родственные души» мудаки, не умеющие любить. Эва всё это знала, она любила Шайле, ведь их связывало слишком многое — и Эва была готова стереть себе из памяти это многое. Вот поэтому она так жаждала наконец избавиться от Шайле, избавиться от больницы. Она начнёт новую жизнь. У неё обязательно это получится. Она крепко-крепко обхватила руками тонкое тело Шайле и своей шеей почувствовала её горячие слёзы. Закрыла глаза, чтобы собственные не выкатились, и прошептала: — Я собираюсь снова начать играть в теннис. Найти друзей в школе, стать отличницей, печь пироженые с отцом и ездить с мамой по разным странам. Я хочу изъездить весь мир — и тогда у него просто не будет шанса от меня ускользнуть, ведь так? Я найду его, Шайле. И тогда я буду в этих оставшихся пяти процентах. Это были пустые слова, и от них у Эвы остался горький привкус на языке. Как было бы хорошо, если бы она сама в них верила. Как было бы хорошо, если бы её соулмейт не оказался где-нибудь среди чукч. — Если, конечно, твой суженый не убьёт тебя раньше, чем ты доберёшься до своего дома, — полувсхлипнула-полухмыкнула Шайле, и они обе рассмеялись. Молчание. Шайле так и не отпускала Эву, цеплялась за неё, как за свою единственную соломинку — ей, кажется, придётся жить в больнице до конца своих дней. Эву грызло это противное чувство вины, но она радовалась, как ребёнок, надеясь совершенно по-детски и фальшиво (в глубине души она понимала правду, но верить в неё отказывалась) на свой шанс. Лучше уж умереть, в случае чего, у себя дома, чем продлевать и продлевать своё пустое существование в больнице. — Ты хоть навещай меня, а? Не зазнавайся. — Ну, конечно, — соврала Эва, а потом в дверь постучали. В палату зашёл высокий мужчина, от которого приятно запахло кедром на всё помещение, и Эва, вскрикнув, кинулась ему на шею, словно маленькая девочка. Она себя так и чувствовала. Когда она его в последний раз видела? Полтора месяца назад? — Ну что, моя девочка возвращается домой? — как всегда, звонко спросил отец и грубовато потрепал Эву по макушке. И ни слова о том, что он не навещал ей так долго — в смс же писал о работе. Извиняться он не привык. А от матери Эва и подавно не ждала визитов. — Да, — счастливо выдохнула Эва ему в воротник его толстенного пуховика. Она улыбнулась — отец улыбался точно так же, она не забыла. И волосы у него были точно такими же рыжими. — Чертовски хочется блинов. Отец засмеялся в своей любимой манере, схватил на оба плеча её рюкзаки и вышел. Эва хотела что-то сказать Шайле, но та отвернулась, и она просто вышла, тихо закрыв за собой дверь. С группой Эва и вовсе не хотела прощаться, они только тоску навеют. На самом деле, это было огромным риском, отпускать её домой. Но больница и так переполнена, а ран не было уже давно. Эва, по всем признакам, полностью здорова — физически (если не считать шрамов) и психологически (если не считать что-то гложущее и пугающее по ночам — что-то, что заставляло сердце биться в ускоренном ритме и что больно ныло где-то за грудиной, но о таком психологу говорить не хотелось). И Эва дала согласие на выписку, подписав все бумаги — она об этом и не могла мечтать. Она чертовски устала. Она забыла, как выглядит её дом, а больница вовсе не пансион, и жить в ней почти всю жизнь вряд ли было чем-то приятным. Воздух на улице был намного лучше, чем она себе представляла. Эва совсем отвыкла от него за эти месяцы, цвет лица у неё сделался совсем зелёным, и поэтому сейчас она просто дышала так, словно это было величайшим удовольствием. Она забыла о смоге, который окутывал весь Осло, забыла о выхлопных газах — для неё воздух пах рождественским декабрём, чем-то невозможно свежим, морозным, что щипало щёки, чем-то, что очень походило на надежду. — Совсем вас, что ли, не выпускали? — удивился отец, добродушно посмеиваясь. Эва, словно во сне, схватила в свою горячую руку горсть удивительно чистого снега — снежинки на коже таяли на глазах. Ей, как бывало в детстве, тут же захотелось попробовать его на вкус. — Нет, — тихо ответила она и, не сдержавшись, рассмеялась. Когда человек счастлив и ждёт самого лучшего, трудно сдержать рвущийся из груди смех — самый настоящий, искренний. А Эва была действительно счастлива, впервые за долгое время. Она слушала и слушала какое-то далёкое чириканье снегирей на верхушках деревьев в парке, шум машин на трассе, видела вдалеке красное зарево заката и понимала, как этого ей не хватало. — Мы типа могли заболеть. Некоторые не могут ходить. Больница Святого Владимира находилась совсем на каком-то отшибе Осло, и до их дома было ехать далеко. Эва прилипла носом к окну, наблюдая за тем, как улицы сменяли друг друга, как прохожие куда-то торопились. Огоньки фонарей, рекламные плакаты — и один, её самый любимый. Счастливые мужчина и женщина и надпись: «Любите друг друга!» Эва усмехнулась грустно — если бы всё было так просто. — Как твоя жизнь, пап? — невозмутимо спросила Эва и взглянула на отца, ведущего машину. И удивилась — сейчас он выглядел совсем другим, нежели в больнице. Лицо стало угловатым, серым, усталым, появились морщинки у рта и на лбу, когда последние остатки радости слетели. Эва не обижалась на него за то, что он редко навещал её в больнице. Многих ребят из их группы вообще не навещали, а ей ещё повезло. Притом она, конечно, знала, что работа — это всё отговорки. Просто она понимала, как неприятно и больно родителям смотреть на то, как их дети умирают. Она и сама это чувствовала, почти каждый день видя смерти. — Жизнь… — отрешённо начал отец и криво усмехнулся. — Жизнь потихоньку. — Где мама на этот раз? — тише ветра поинтересовалась Эва. — В Австралии. Он был безэмоционален: Эва не видела, чтобы упоминание о маме как-то ранило его. Он относился спокойно к её вечному отсутствию. Ему было абсолютно всё равно теперь на то, что мама стремилась почти не быть в их семье — она сама же и разрушала её. Только всем, кажется, кроме Эвы, всё равно. До дома они доехали в молчании. Их двухэтажный коттедж встретил угрюмым и холодным молчанием. Но несмотря на это, Эва почувствовала тепло в груди. Она прожила в больнице так долго, но помнила каждый уголок этого огромного дома — и ей не терпелось, наконец, лечь в свою тёплую кроватку в комнате. Ужин прошёл в оживлённых разговорах. Эва рассказывала смешные случаи в больнице, пытаясь не обращать внимания на то, как дрожит вилка в руках (когда-нибудь она научится не напрягаться, постоянно ожидая боли и крови), а отец с присущим ему великолепным чувством юмора делился историями из работы. И всё было так прекрасно и как раньше, что Эва почти забыла о матери. Но потом они закончили, она пошла разбирать свои вещи, а отец остался на кухне в одиночестве. Рядом с ним на столе стояла бутылка с коньяком и маленький стаканчик, а с лица слетела улыбка, мигом делая его старым и некрасивым. Они не разговаривали о матери. Эве не хотелось, да и отцу тоже — но что-то в груди, что-то не физическое и ноющее тихо-тихо мешало дышать. Она набрала номер, но попала на бесстрастный голос автоответчика — и только когда сердце забилось в ускоренном ритме, поняла, что всё это время не дышала. Она отчаянно закусила губу, пытаясь подавить разочарование — пора бы привыкнуть. Ей и не надо это вовсе. Когда время перевалило за двенадцать, Эва спустилась на первый этаж в тёплой пижаме (она никак не могла согреться, несмотря на то, что дома было тепло) на кухню. Отец всё так же сидел и смотрел в одну точку, крутя в руках стаканчик. Эва села рядом с ним. — Всё наладится, пап, — неуверенно сказала Эва и постаралась улыбнуться, постаралась подавить циничный голос внутри. Ей просто необходимо надеяться на это. — Всё будет хорошо. Он усмехнулся. — Конечно, дочка. Иди спать, тебе завтра в школу. Придётся возвращаться в этот ад, да? Для Эвы школа не была адом. Это было тем местом, куда она очень хотела вернуться и откуда надеялась начать поиски мудака. — Она вернётся, — прошептала Эва. Она научится. Научится жить спокойно и не ожидать боли, потому что всё будет хо-ро-шо. — Приедет из Австралии. А я пойду в школу, и вы снова будете на меня орать из-за двоек по физике. Она, жизнь, наладится. А наладится ли?