Лемниската

На следующий день Эва никак не могла справиться с волнением, стоя во дворе школы. Шёл лёгкий снег, оседал на её шерстяную шапку, а сердце колотилось сильно, что, казалось, его слышат все проходящие мимо школьники — недаром же они так странно на неё пялятся. Эва совсем забыла, как это, когда вокруг тебя так много народу. Ей всегда становилось неловко, нервно, и даже дышать было труднее в толпе. Она не представляла, где сейчас её соулмейт. Не представляла, должна ли она что-то ощущать, какую-то особенную связь — она ничего не чувствовала. Пустота. Словно бы у неё и вовсе его не было. Жаль только, что доказательства его существования в многочисленных шрамах у неё на теле. — Чего на месте встала? Урок скоро начинается… — послышалось недовольное ворчание сзади, и именно это заставило Эву медленно начать идти к школе. Она совсем разучилась жить нормальной жизнью — в социуме. Большинство подростков было в порядке. Она видела множество бинтов на их телах, у кого-то начинала вдруг идти кровь, и кто-то начинал паниковать — приезжала машина из больницы и увозила. Но в основном мир не рушился. Дерьмовая у Шайле была статистика — мир в порядке. Все в порядке. И Эва тоже будет. На крыльце школы Эва увидела целующуюся парочку — темноволосый парень и какая-то блондинка. Прямо перед всеми, не стесняясь. У Эвы почему-то сердце забилось сильнее, и она в смущении быстро зашла в школу. М-да уж, здесь не больница, где не сотворишь подобной ерунды — там царят пуританские нравы. Первым уроком у Эвы была тригонометрия. Прежняя учительница сменилась — теперь её место занял какой-то занудный старик. Рядом сидела полная девочка, не поднимавшая глаз со своей тетрадки. Эва хотела было познакомиться, но девочка, похоже, совсем не слышала её. Учёба никогда не была для Мун чем-то невозможным. Несмотря на то, что в школе она была совсем немного, для неё это не было проблемой — она прорабатывала всё сама. — Таким образом, плоскости пересекаются в… — бубнил Как-его-там, пока Эва скучающе рисовала в тетрадке. Как вдруг её соседка по парте закричала. Она держалась за своё плечо, и сквозь её пальцы и рукав свитера просачивалась кровь. По щекастому лицу катились слёзы — она захлёбывалась в рыданиях от боли. А Эва смотрела на кровь. Смотрела и смотрела — до тех пор, пока перед глазами не заплясались звёздочки. Это выражение боли, на лице девочки, физической боли слишком многое ей напоминало — она почти ненавидела в тот момент эту девочку. Все вдруг резко всполошились. Подбегали, ахали, что-то кричали. Учитель сначала мешкался, а потом кто-то побежал за медсестрой. Девочку увели, а урок спокойно продолжился — так, словно ничего этого и не было. Продолжился, но уже без Эвы, которая выбежала из кабинета пулей в туалет. Умылась холодной водой, посмотрела на своё бледное отражение. Руки слегка тряслись. Тошнота никуда не делась — она подкатывала к горлу, мешая дышать и заставляя руки дрожать в невыносимом треморе. Эва не хотела закрывать глаза — она знала, что увидит только эту чёртовую кровь. Везде кровь. В кошмарах, наяву. Везде только она. Мир захлёбывается в этой чёртовой крови, пока Бог насмешливо смотрит на разыгрываемое перед ним представление — мол, смотрите, как я могу поиздеваться над вами. Чёрт. Зачем, зачем они нужны, эти соулмейты, если никто не умеет любить, если люди только и причиняют друг другу боль? Зачем она нужна, эта боль? — Хреново, да? — послышался вдруг голос сзади, и в отражении Эва увидела светловолосую девушку с короткими волосами и ярко-красной помадой на губах. Красивая. Ухмыляется. — Я этого не понимаю, — пробормотала Эва, скрывая тремор в пальцах. Скрывая ненавистную сердцу усталость. Дышать легче не становилось — и даже перед девушкой не хотелось сохранять маску. Не было сил. — А чего тут понимать? — пожала плечами девушка. — Тебе в родственные души либо попадается мудак, который не щадит тебя, либо нет. Тут дело везения. — Только большинству не везёт. Ей не повезло. Девушка смерила взглядом бинты на её запястьях, вылезающие из-под рукавов джемпера, которые Эва тут же поспешила скрыть. Грустно улыбнулась, пока Эва от стыда прятала глаза. Да, она та самая, которой не повезло — но с этим ничего уже не сделаешь. Она никогда, чёрт возьми, не могла ничего сделать — остаётся только надеяться, что она ещё успеет. — Я знаю, — тихо согласилась и оставила Эву одну. * * * В столовой Эва совсем не хотела есть, но для приличия взяла какой-то салат. Кормили здесь не лучше, чем в больнице. Она уже садилась за свободный столик в одиночестве, как вдруг к ней кто-то подсел. Блондинка из туалета. — Привет? — полувопросительно-полуутвердительно сказала Эва, которой отчего-то стало неловко. Девушка звонко засмеялась и впилась зубами в красное яблоко. — А ты забавная, — заметила она, отсмеявшись, и протянула тонкую руку для рукопожатия. — Нура. — Эва, — девушка осторожно улыбнулась и в ответ пожала руку Нуре. Пальцы у неё были холодными. — Я найду тебя в фейсбуке, — пообещала Нура и посмотрела на её салат. — Съела бы лучше что-то более полезное. — А салат разве не полезен? — растерянно осведомилась Эва. — Я имею в виду, в энергетическом плане. Салатом не наешься, а калории нужны, чтобы элементарно жить. — Я не хочу, — пробормотала Эва и отодвинула от себя тарелку с салатом. Её до сих пор чуть-чуть мутило. — Жить? — удивлённо спросила Нура, приподняв свои светлые брови. В холодных голубых глазах у неё были смешинки. И тут у обоих случился ступор — сбой в системе. Девушки посмотрели друг на друга в молчании, а потом Эва расхохоталась. И вся неловкость вдруг испарилась, когда Нура присоединилась к её смеху — Эва вдруг совсем иррационально и глупо (они же только один раз поговорили) почувствовала в ней родственную душу. Не соулмейта, а именно подругу. — Есть не хочу, боже, — отсмеявшись, сказала Эва. — Я, похоже, переучилась, — заметила Нура и смущённо улыбнулась. Это было так мило, что Эва улыбнулась в ответ. — Следующий у нас испанский, я проверила расписание. Кстати, хочешь чупачупс? У меня тут лишний остался, у племянника недавно был день рождения. — Ну давай, — Эва спрятала чупачупс в кармане. Почему бы и нет? Нура не спрашивала, почему Эвы так долго не было в школе. Она всё прекрасно знала — и про больницы, и про раны — но не говорила ничего про это. Эва с каким-то восхищением чувствовала в ней эту тонкую тактичность. Они болтали об уроках, как вдруг к их столику подошёл какой-то высокий парень в тёмной толстовке и с чёрной чёлкой, которая постоянно лезла ему на глаза. — Привет, — нежно сказал он и поцеловал Нуру в щёку. Эва смотрела, скрывая улыбку, как Нура кинула смущённый взгляд на неё и залилась краской. — Э-э, Вильям, привет, это Эва, она учится со мной на одном курсе, — затараторила Нура. — Эва, это Вильям… мой парень. И по этому интимно-сокровенному «мой парень», сказанному каким-то особенным голосом, Эва всё поняла. Соулмейты. И с этим словом у неё внутри что-то упало — что-то, чему она никак не могла подобрать названия, но каждый раз чувствовала, когда видела этих соулмейтов. Она не хотела чувствовать это. Не хотела, чтобы оно выгрызало дыру и выло в ней как-то протяжно и одиноко, ныло и ныло постоянно, скреблось где-то за душой. Но каждый раз этот вопрос всплывал сам и не давал радоваться за других — ей бы самой не упасть за этот край. Почему у неё никого нет? — Да, очень приятно, Вильям, — Эва улыбалась широко. Неестественно давила эту радостную улыбку, которая была натужной и даже жалкой какой-то — но лишь бы оно перестало скребстись. Сидела и держала руки в бинтах на коленях в кулаках, чтобы не чувствовать их глупую дрожь. — Рада за вас, ребята. Действительно рада. Правда ведь? — Взаимно, Эва, — ответил Вильям какой-то отчуждённой улыбкой. Ему было всё равно на неё. Он перебирал прядки Нуры руками, и они выглядели вместе такими неуёмно счастливыми, что с каждой их еле скрывающейся улыбкой, Эву, жалкую одинокую Эву, трясло всё больше. Она научится. Она сможет радоваться за других, отрастит себе хитиновый покров, за которым и боли больше не будет, и этого чувства — но чуть позже. Когда она не будет такой уязвимой. Ей просто нужно больше времени. — Да, я тут подумала, а может, Эва, ты придёшь завтра на вечеринку у Вильяма дома? Там все будут, — предложила Нура. — Не отказывайся, мы хорошо повеселимся. Завтра ведь пятница. — Я буду только рад ещё одному человеку, — прибавил Вильям. Эва колебалась совсем недолго. Ведь поиски нужно же откуда-то искать? — Конечно. Скинь мне тогда адрес, хорошо? * * * Уроки закончились относительно быстро. Эва весь день провела с Нурой и была действительно рада этому — кажется, она нашла подругу. На крыльце они распрощались, Нура уселась в машину к Вильяму и была такова. А Эва так и осталась стоять на крыльце, смотреть на идущий огромными мягкими хлопьями снег на улице. Она вдруг вспомнила о чупачупсе. Раскрыла и взяла в рот, ощущая себя ребёнком. Даже легче немного стало. — Эй, привет, — послышался вдруг приятный мужской голос откуда-то сбоку. Эва повернула голову и увидела красивого темноволосого парня. Он обаятельно усмехался — слегка опасно, заманивающе, хищно. — Любишь чупачупсы? Чудовищный намёк в его словах, этот пошлый подтекст чувствовался во вкрадчивом тоне. Он слегка прикусил язык зубами, а Эва, не зная отчего, покраснела и вытащила чупачупс изо рта. Он засмеялся — а она его узнала. Это он целовался утром с блондинкой здесь. — Нет, это… — начала было Эва, но тут же осеклась, чувствуя это. Спросил бы кто описать её это чувство, она не смогла. Боль — сладкая, томительная боль через сердце, словно кто-то проводит нить через него. И потом уже всё — яркие кадры, которые ты не успеваешь словить (твоя прошлая жизнь, жизнь кого-то другого, ваше будущее), пролетают перед твоими глазами. Ты понимаешь всё. Ты вдруг ясно видишь его мысли, ярко чувствуешь, что вот он, вот то, что тебе нужно — и вероятность ошибки просто невозможна. Сердце начинает биться так, словно бы оно сейчас взорвётся, бабочки в животе возрождаются, мешая дышать взмахами своих трепещущих крыльев — и этот миг ты будешь помнить всю жизнь. Ты просто становишься вдруг живым. Так вот как они и находят их, соулмейтов? — пронеслось в голове у одуревшей от счастья Эвы. Она мало что понимала и видела, что и парень чувствует то же. Маска пошлости и эта показушная усмешка слетела с его лица — он ведь просто хотел закадрить красивую девочку, а эта красивая девочка оказалась его родственной душой. Вот забавно-то? Одно яркое чувство на двоих — он тоже чувствовал это. Эва знала. Эва почти летела высоко, где-то под солнцем, не боясь сгореть — она была готова простить ему всё. Простить все его измены, все его грязные измены с другими. Ведь теперь-то всё будет хорошо, да? Теперь они будут вместе — она и он. Поцелуи, объятия и одна сладкая жизнь на двоих — вместе, навсегда. Как в миллионах любовных романов, только по-настоящему и с ним. Ей показалось, она знала его всю жизнь — таким знакомым было его лицо, был его голос. И всё это она полюбила в один момент — это ведь её, это ведь даётся только один раз в жизни самим Богом. Они и должны прожить эту жизнь — она безропотно покорилась судьбе, благодаря её за то, что всё случилось так быстро. Это стоило того, чтобы ждать всю жизнь. Она почувствовала его уже своим. — Как тебя зовут? — выдохнула Эва и улыбнулась. — Сука, — прошептал он. А потом свирепо (Эве показалось, что это ошибка) посмотрел на неё — сказка Эвы тут же рухнула о холод его радужек. Она ясно видела, как тяжело ему дышать, как исказилось его лицо. Как он выдохнул, закрыл свои зелёные глаза на секунду, а руки бездумно сжимались в кулаки и разжимались. — Сука, блять! Это ты! Этот тон — холодный, яростный, отрезвлял получше декабрьских морозов. — Да, я, — растерянно пролепетала Эва, ничего не понимая. Она попятилась от него подальше — он распылял свою ненависть на километр. Она обжигала, мешала дышать лёгким. Парень мигом растерял своё обаяние — всё показное, всё такое противное с него соскабливалось вместе с больной яростью, злостью. Что происходит? — Ты, — его губы искривились в противной усмешке — злой, больной, как будто бы он ненавидел её. Но за что можно её ненавидеть? — Никогда не приближайся больше ко мне, поняла? За сегодняшний день Эва падает во второй раз — кажется, солнце всё-таки подпалило её крылья. — Но ведь… — жалко начала Эва, округляя свои глаза. Она так хотела приблизиться к нему — это ведь её человек, её, но останавливала её боязнь, что он разорвёт её на кусочки. Только за что? За что? — Милая моя, дорогая моя, мне похуй, — с нежной улыбкой сообщил — а Эва ждала, что он сейчас пренебрежительно погладит её по головке, как щенка. Этим дурацким снисхождением был пропитан его тон — а ещё ядом. Красивый мальчик, жаль, ядовитый и злой только. — Этого не было, хорошо? А если ты попробуешь ко мне подойти, я выбью тебе зубы, окей? Просто держись подальше, блять. Самообладание покинуло их обоих — только если Эва в миг вознеслась солнцу, вне себя от счастья, то он возненавидел её в мгновение ока. И ненависть эта была словно ударом под дых. Он уходит быстро, не оглядываясь, ловя своей тёмной густой шевелюрой снежинки, пока мир Эвы, её мечты и надежды разбивают свои крылья о холодный бетон его души. Она так и стояла в растерянном одиночестве на сером крыльце — сердце не билось, руки дрожали, а горячие слёзы по щекам леденели слишком быстро на морозе. Она нашла своего соулмейта. Нашла того, кого искала всю жизнь, кто причинял ей столько боли и кому она была готова простить её, если бы он только попросил — почему же не попросил? Только вот появился ещё один вопрос. А как же жить дальше?