Лемниската

Усталость стала чем-то привычным — сродни ноге или руке, сродни постоянному шраму на сердце или имени. Как корабль назовёшь, так он и поплывёт, верно? Эва раньше думала, что второе её имя — отчаяние или надежда. Но потом, после того, как мать появилась непонятно с чего, после того, как бросил отец и после Криса, она поняла, что её второе имя — одиночество. А третье — страх. Эва смертельно устала, — это факт. Эва к этому привыкла, и это почти точно. По телевизору целыми днями крутят рождественские песни, рекламу Кока-Колы и «Один дома», в рекламе счастливые семьи сидят возле наряженных ёлок рядом с подарочками и колпачках Санта-Клаусы. Эва включает телевизор, чтобы не слушать тишину. Они с Крисом сидят рядом на диване, и бедро, к которому прислоняется её бедро, у него обжигающе горячее, он попивает пиво, где-то на кухне чирикает Олли, но никто из них не разговаривает, и это кажется почему-то священной клятвой — быть в тишине. Эва думает, что он наверняка вспоминает свою маму и своего отца. Она смотрит на его непроницаемое, но расслабленное лицо снизу вверх (и ей нехорошо как-то — чёртова связь соулмейтов). Эва с тихим вздохом, подчиняясь чему-то настойчивому и естественному внутри, кладёт ему свою голову на плечо. Сдерживается от желания поцеловать его в шею, лизнуть жадно солоноватую тёплую кожу, что пахнет чем-то цитрусовым и влекущим, и только шепчет будто пьяно от него: — Хочешь ёлку? Она не признаётся, что ей почему-то хочется найти самую пушистую и ароматную зелёную ёлку, найти старые игрушки на чердаке и испечь индейку, хочется громко петь «Jingle Bells», и хочется, чтобы отец, как раньше, гладил её успокаивающе по голове. Но ничего из этого она не говорит — то ли сил нет, то ли… Он бы просто не понял. И Эва это видит ясно. И вроде бы не время сейчас веселиться, и вроде даже дышать нечем, потому что лёгкие, вместе с телом и душой, держащейся на соплях, разваливаются, рассыпаются прахом последние желания, кроме как сидеть на месте и смотреть на сыплющийся с неба хлопьями снег, но… Эва выдирает из себя этот иррациональный, последний (как последняя конвульсия умирающего) жаркий порыв быть ребёнком, что до щемящего чего-то внутри. Ей хочется плакать, кричать, звать маму, снова петь песни, хочется подраться с Крисом подушками, хочется взывать к чему-то у него внутри, но ничего из этого она не делает, конечно. Хочется простого уюта. И немножко тепла. Но больше всего хочется вот так — чтобы Крис был с ней и даже не посмел никуда уйти. — Ненавижу Рождество, — морщится Крис, и Эва сдувается, словно шарик. Прилившая было волна мимолётного и сумасшедше-ностальгического грустного счастья сменяется снова чем-то противным и пустым. Не их прерогатива отмечать Рождество. Не ей этого хотеть. Не-тебе-не-тебе-не-тебе, — крутится в голове по-злому дразнящим радио, но Эва в изнемождении отключает его. Счастье в подарок на ближайшие праздники не предвидится, так к чему чего-то вообще хотеть? У неё снова нет сил. Эва прячет надежду куда подальше, даже не хочет плакать. Переключив на канал с каким-то боевиком, она выдыхает тихое «хорошо», закрывает на секунду глаза, устраивается снова на плече Криса. И впервые за несколько дней проваливается в сон. * * * Она уснула. Криса это наполняет чем-то изнутри тёплым и пульсирующим, и хочется поправить мягкие рыжие волосы пальцами, хочется погладить по щеке и руку на коже задержать навсегда. У неё маленькое и тёплое тело, и оно жмётся к нему так доверчиво, словно он никогда её не отталкивал и не обливал грязью. Словно он никогда не был мудаком, словно его можно хоть чуть-чуть любить. Хочешь ёлку? Ёлки не хотелось, но от детского наивного вопроса дико тянуло нахмуриться и заскрежетать зубами. К чему этот вопрос? Да к чему вообще эти ёлки? На кой-чёрт вообще отмечать День рождения этого мудака, Иисуса? Чем он там вообще занимается в этой своей небесной канцелярии? Чем он занимается, когда в Рождество у маленьких мальчиков их папы уходят в могилу? Крис по поводу этого уже не чувствует ничего — прошлое нужно оставлять в прошлом, решает он. Но он вдруг вспоминает на секунду засверкавшие глаза Эвы, серые и огромные, как у маленького ребёнка, который знает, что ему должны подарить что-то ошеломляющее. Как будто ещё есть какие-то такие чудеса, в которые можно верить. Крис верил только в то, что Рождество — это хороший день, чтобы вскрыться открывашкой для пива. Два часа он бездумно пялится в телевизор, ничего не ощущая, но стараясь не дышать, чтобы она не проснулась. Но как бы он не сдерживал вдохи, она вскоре вздрагивает во сне, резко садится и смотрит ошалевшими испуганными глазами на него. — Доброе утро, — насмешливо тянет Крис, салютуя ей новой банкой для пива. — Я что, уснула? — голос у Эвы чуть хриплый и такой одновременно сладкий, будто она выпила молока с мёдом. Будто она себя не контролирует и тонет в нежности. И Криса снова накрывает — сердце стучит как-то по-особенному быстро, исступленно. Хочется на неё смотреть, такую милую и по-утреннему наивную, вечно. Сколько бы она так ни просыпалась, он к этому никогда не привыкнет. Он никогда не перестанет чувствовать это странное нечто в груди. Чувствовать, что она принадлежит ему. Не так, как его бывшие. Не так. Этого ему никогда не объяснить. Словно после жалких объедков на помойке он наконец обрёл тёплый дом, а там и жареный гусь, и шоколад, и горячий чай; словно после долгих скитаний на морозе ему кто-то дал тёплый плед, словно к замёрзшей коже касаются её тёплые пальцы; словно увидеть радугу во время детской игры — впервые; словно прятаться от жары в тени, а потом тебя вдруг против воли кидают в бескрайнее ласковое море; словно после долгой тюрьмы выйти в дурманящий огромный город и попасть под холодный дождь, захлебнувшись свежей водой. И ею — её палящим и карамельным дыханием — хотелось захлёбываться вечно. Потому что это была та самая свежесть, которой не доставало засохшему Крису. От которой вопреки всему хотелось жить, хотелось повидать новые города, послушать старые стихи и слететь с катушек, прыгая с парашютом. Потому что вопреки всему хотелось чувствовать. Вот так это было. — Скажи спасибо, что заживо не похоронил, — хрипло говорит он, откашливаясь и отводя взгляд. — Э-э… ты как… мёртвая… была. Эва легонько улыбается одними губами, но на него не смотрит, а потягивается. Крис на неё тоже не смотрит — но только горячей волной всё равно обдаёт, когда она нечаянно касается своей рукой его плеча. А потом смотрит как-то виновато и улыбается неловко, скрипуче говоря: — Мне нужно за покупками. Пройдусь по магазинам, накуплю всячины, — лепечет странно Эва, и Крис сразу понимает, что это побег. Эва смотрит на него испуганно и почти умоляюще, а ему от этого кричать хочется. (Не уходи, не надо, я не справлюсь, тебя и так не было так долго). Ничего этого он не говорит, конечно, только давится и слушает её бесконечно нервные и виноватые смешки, пока она пятится к комнате. — Нам скоро совсем есть нечего будет. Сможешь тут спокойно посидеть? Я недолго. Он внезапно понимает, что она не появится дома ещё долго. — Что ты со мной, как с собачкой своей, разговариваешь? — недовольно бурчит Крис, выключая телек и смотря на неё пристально. Не отпуская взглядом; пытаясь выведать, что у неё там творится. Как же ему, чёрт возьми, этого хотелось. Эва снова улыбается. Но как будто по инерции, как будто там, за этой улыбкой, больше нечего прятать и нечего сказать — словно это у неё и остаётся. Крис решает об этом не думать, потому что это страшно. Она убегает одеваться, а затем, что-то всё бессмысленное и глупое щебеча и щебеча, напоминая синичку Олли, захлопывает дверь. От Эвы остаётся только запах ягодных духов, а Крис остаётся один. И он правда хочет провести этот вечер спокойно. Правда хочет дождаться Эву и готовить с ней вместе. Но звонит Гойл. Крис с недовольным рыком берёт трубку (он его вообще-то от матча оторвал, чертяга) и почти рявкает: — Чего тебе, уебан? Гойл смеётся слишком уж напряжно и удивлённо. Вообще-то он никогда не был особенно близким другом Криса, но пили они брудершафт довольно часто и девочками делились тоже. Казалось, это было так давно, словно он уже давно закончил школу. Он не скучал. Наверное. — Вау-вау, чего так грубо, а, мальчик-с-пальчик? Я вот тут рыжулю твою увидал, — тянет он томно, и Крис замирает с внезапно горячим шаром внутри, который грозит разорваться. Ему отчего-то хочется взорваться, накричать и схватить Эву, спрятав у себя за пазухой, потому что никто — (ну совсем никто, особенно этот козёл с липким взглядом) — не имеет права на неё смотреть. Она — это что-то прекрасное и что-то только его. — Мне тут птички напели, что ты с ней живёшь. Красивая она у тебя, да… Правда, худенькая немного. Он снова издаёт этот свой фирменный презрительно-надменный смешок, и Крис чувствует неконтролируемое желание разбить трубку об его смазливую рожу, которая сейчас была далеко. Он долго молчит. А затем спрашивает (старается, старается спокойно): — Чего ты хочешь? — Другое дело, вот это старый добрый Шистад со своей бизнес-хваткой. Я тут вот что подумал… Раз у тебя хата свободная, ну так это, может, по старой дружбе замутим междусобойчик? — И междусобойчик этот будет на полсотни человек? — спрашивает презрительно Крис. Ему становится почти противно и немного грустно, от того что он такой же. Не был. Он таким же и остался — от этого никуда не смыться. Потому что вечеринки не веселье. Вечеринки — то, чем он пытался заполнить пустоту и что иногда получалось. Пустота заполнилась. Вроде бы. — Лучше, друг мой, лучше, — довольно говорит Гойл. — Весь курс хочет отметить день рождения одной нашей знакомой шлюшки. Вот только беда: ни у кого нет места. Выручишь нас, братишка? Бухло и всё остальное прилагается. Твоей девочке мы не скажем. Она свалила куда-то на автобусе. Дыхание вдруг перекрывает резко и больно — даже голова кружится. Желание почему-то взвыть и взвизгнуть, как раненный волчонок, не отпускает. Как и пружина внутри. Она свалила куда-то на автобусе. Ушла. Крис почти видит, как она, прижимая руки к груди и воровато оглядываясь, с огромными влажными глазами, как у Бэмби, запрыгивает на этот автобус и сбегает. Он представил, как она облегчённо выдохнула, оказавшись хоть немного на свободе. От боли. От него. Он ведь только так и умеет, да? Он так хотел, чтобы с ним она боли не чувствовала. Чтобы от него не надо было сбегать. Хоть теперь, пожалуйста. Ну он ведь не чудовище, правда же? Он как не может вдохнуть, так и не отпускает. Так сильно больно, что ему словно глаза вырвали и снова вставили — вот только зрение не вернули. Крис снова не справился. Так и судорожно сжимает побелевшими костяшками трубку и заставляет себя хрипло выдохнуть в трубку, чувствуя внутри, как скручивается в трубочку что-то жизненно важное, как сердце отказывает (боги, ну почему же ему не удаётся сбежать?): — Нет. Нет, Гойл. Ему хочется крикнуть: «Она не сбежала, понятно? Ты ведь ничего не знаешь, замолчи, замолчи!», но на большее не хватает. Ему хочется крикнуть это и поверить в это. Хочется увидеть её. Пожалуйста, так сильно снова нужна, пожалуйста, зачем снова, он не готов, пожалуйста, прекратите-прекратите-прекратите-Эва-где-ты… Он возмущённо взрывается в трубке. — Как это нет? Ты что, совсем одомашнился? С катушек съехал от любви? Забыл, как бутылку водки сам за раз выпивал? — а потом он вдруг смеётся, как будто понимает, в чём дело. — А-а, так вот где собака зарыта. В одной маленькой шлюшке. Какой же ты у нас подкаблучник, мартышонок. — Нет, нет, заткнись, я… — только и может растерянно лепетать в трубку Крис. Ему хочется закричать, возмутиться, вот только он до сих пор не понимает, что ему делать и как себя чувствовать. Чувствуется почему-то только страх и нарастающее сопротивление. Снова. Снова эта чёртова слабость. Когда же она пройдёт? Когда же перестанет болеть? Он понимал, что нужно делать. Голос Гойла в памяти кое-что воскрешает. Воскрешает и ту иллюзию свободы, когда он думал, что всё было под контролем, и всё было так самоуверенно и спокойно. И не хотелось влезть в петлю, как сейчас. Крис нынешний так сильно завидовал тому Крису — самоуверенному, злому и хлёсткому. Тот никого не любил, и в этом была его извращённая сила. Он был… сильным. Тот думал, что ничего не боялся, и это его спасало. Крис нынешний знает кое-что новое, и от этого в животе режется-режется-режется, и… Хочется снова быть тем. — Боже, ну ты и слабак. Позволил юбке себя поработить, а сам-то над этим так смеялся раньше, помнишь? Все эти соулмейты и вся эта чушь… Боги, да ты же совсем чистенький! Чем она тебя так привлекла? — а затем слышится молчание. Раз секунда, два секунда. Часы отсчитывают время молчания Гойла, который вдруг кое-что понял. Который понял одну очень маленькую деталь. А Крис вдруг испугался. Так сильно испугался, что он узнает, что он всё (поймёт), что руки задрожали. Что до боли закусил губу. Он так сильно испугался, что он узнает об Эве, что вскричал в трубку, что ненавидит её. Что он готов на вечеринку. Что угодно, лишь бы заглушить эту пугающую, звенящую и наполненную страшной догадкой тишину. Потому что пустота, кажется, не заполнена. Потому что не только Эве нужно сбежать. * * * Торговый центр со своими огромными магазинами, в которых можно заблудиться, со своими липкими скользкими полами, на которых скользят ноги, лишившиеся равновесия, со своей ненавязчивой рождественской музыкой и огромным количеством людей, которые ходят рассеянные в предрождественской суете и среди которых можно с такой лёгкостью потеряться. Всё это внушало Эве чувство равновесия. Какое-никакое, но чувство спокойствия. Она не помнит, сколько гуляла по торговым центрам — из одного в другой, и так далее. Рассматривала красивые платья, которые никогда не купит, рассматривала различные штучки в Икее, которыми можно было бы украсить их общий дом. Она не помнит, когда вдруг на лице появилась лёгкая светлая улыбка при мысли о том, каким ужасом исполнится лицо Криса, когда она заставит его украшать дом. А затем… она купила несколько ёлочных шариков. И ещё. И конфет. И Санту. Сама не знает, зачем, правда. Но от этого становилось чуточку лучше. От этого хотелось улыбаться и петь — но только не так сумасшедше, как до этого, а спокойно. Мурлыкать себе под нос. И Эва так и делала, стоя в автобусе, когда ехала домой. На улице было уже темно, и за окном мелькали огни вывесок, гирлянд. На душе становилось празднично. Устало, но празднично, — и она радостно сжимала милый красный пакет со своими игрушками. Но стоило ей подойти к дому, как это всё вдруг испарилось. Раз — и не было. И так бывает, правда? Вот только Эва совсем этого не ожидала. Она не ожидала несколько машин возле своего дома. Не ожидала грохочущей музыки из каждого отверстия дома, отчего кажется, что он трясётся, не ожидала криков и блюющей девочки на своём крыльце. Она растерянно остановилась, прижимая пакет к груди, где нарастало испуганное сердце, как сигнализация. И ей также хотелось взвиться, замигать, завибрировать. Хотелось ошибиться — вдруг это не её дом? Ведь он не мог. Просто не мог. Она заходила в свой дом, как гостья. Постоянно оглядываясь и вздрагивая — басовитая музыка словно прожигала в груди дыру вибрацией, везде одни люди. Пьяные, потные, танцующие. Их было так много, что не верилось. В её доме. В их доме. Где она по ночам спала раньше в своей розовой пижаме, сжимая ногами одеяло; где помогала отцу не сойти с ума и где пекла свои кексы, чтобы не сойти с ума самой. Почему? Почему это произошло? Она не хотела этого. Совсем. А потом она неожиданно (хотя совсем ожидаемо, на самом-то деле) видит Криса. Танцующего, закрыв глаза и держа в руках матовую бутылку чего-то алкогольного. Эротично крутящего бёдрами так, что все другие девушки плотоядно заглядывались. И так, что Эве становилось чертовски противно,  — ведь это не может быть Крис. Тот самый Крис, который кормил её кексами, чтобы у неё внутри не осталось наркоты, который приютил синичку (а кстати, как она?). От Криса не может возникнуть желание выблевать свой желудок. Так вот какой ты настоящий, да? Это не может быть он — такой развратный, грязный и пьяный. Такой, каким она встретила его в начале и каким она никогда не хотела его видеть. Дрожащими ногами она носилась по дому в поисках выключателя всего этого хаоса и, наконец, нашла стереосистему (как она тут оказалась?). Вдавила дрожащий палец в кнопку со всей дури, надеясь его сломать, услышав наступившую полную тишину. Почти полную — сначала слышались какие-то шорохи, а затем крики протестующих. А Эва, вложив в свой голос вибрирующего злостного отчаяния и совсем даже не осознавая, что она делает, заорала, не слышав, как голос превращается в визг: — Вон! Все вон! Быстро, пока здесь нет копов! Вон-вон-вон-вон! Она кричала и кричала, пока люди не начали уходить — потихоньку, медленно и недовольно, глядя на неё с опаской и шепча, что она сумасшедшая. А ей было плевать. Так плевать — она глядела только на Криса. Глядела так, словно никого больше не было — так, как будто никогда не верила в это. А он же… Он смотрел также — будто чувствовал тоже. Когда все ушли, Эва просто встала посередине всего этого хаоса — посредине бутылок, чьей-то блевотины, чьих-то забытых вещей в доме, который сейчас словно бы и не был её. И от растерянности хотелось упасть и никогда не вставать. А ещё хотелось кричать. Кричать и плакать — бесконечно долго, потому что никто её не слышит. Никогда. В один миг она подлетела к нему — словно ураган, сбивший несколько многоэтажек и принявшийся за главное здание. Подлетела и встала напротив, глядя снизу вверх — на его бледное заострившееся лицо. То ли от страха, то ли от отчаяния — и смотрел он так, словно внутри произносил её имя. Словно произносил его много-много раз, умоляюще кричал его. И сейчас не мог сказать ни слова — в глотке что-то застряло. Эва легонько всхлипнула. Эва по-прежнему не верила. С кем, с кем же он был до неё? До кого он успел дотронуться, пока она не обломала всё веселье? Так вот чего он хотел всё это время? А затем она дала ему звонкую пощёчину. Так сильно, что руку обожгло болью — так сильно, что голова у него немного отлетела, так сильно, что на бледной коже сразу же проступил красный отпечаток её маленькой ладошки. Она ударила его так сильно, но легче почему-то не стало ни капельки. И что же им теперь делать? — Я пытаюсь тебя любить, почему ты вечно всё портишь? — всхлипнула, вздыхая и никак не насытившись воздухом — и дрожащей грудной клеткой, кажется, дотронулась до его, отчего он вздрогнул и задышал чаще. Отчаянно вскрикнула даже, а не спросила, по-прежнему глядя на него больными огромными глазами. С изломанным дрожащим голосом; с сжимающейся изнутри конвульсивно глоткой; с дрожащим телом и близостью к нему, от которой перекручивались и ломались несколько раз лёгкие, от которой чувствовался запах спирта. Почему, почему он вечно всё портит? Его лицо изменилось. Заострилось ещё сильнее — сжались челюсти, а глаза засверкали, глядя на неё в какой-то молчаливой ярости. Сначала со страхом, потом с яростью — кажется, он даже пьян больше не был. — А, может, у меня не получается? — грубый сарказм, приправленный жёсткой, злобной насмешкой — такой, как раньше. Как будто с реальной ненавистью. И он даже попробовал пару раз усмехнуться — честно попробовал, но губы только задрожали по уголкам. А он всё честно пробовал и пробовал, пытаясь вернуть себе контроль. Как же глупо. Как же ненавистно, — подумала Эва. Подумала и почувствовала резкое отвращение и резкую злость. Хотелось бить его до посинения, хотелось на него орать и трясти, чтобы понял, наконец. И внутри загоралось что-то жаркое и пугающее, что, казалось, сметало всё на пути. — Боже, какие же тупые отговорки! — вскрикнула она, взмахнув руками и до боли закусив губу. Ненавидела. В тот момент она действительно ненавидела его — смотрела с такой яростью, что Крис бы отпрянул, если бы сам не был так зол. И он стоял прямо, не опуская головы и не сгибая спины,  — так, что ей приходилось поднимать голову, чтобы посмотреть в его напряжённое, кипящее бешенством лицо (ещё один повод ненавидеть его). Он сверху вниз сверкал на неё яростными глазами. И они были так близко, что неосознанно приближались ещё и ещё. Так не должно быть. — Ты можешь, всё ты можешь! Просто… не хочешь! А чего ты хочешь, я поняла! Боже… можешь не оправдываться, серьёзно! Просто… боже, я столько из-за тебя потеряла. Я… ведь… неважно. Тебе это неважно. — О да, неважно, — горько выплюнул он прямо ей в лицо. — Всё это так по-идиотски. Ты хочешь от меня чего-то, чего я не могу тебе дать. — Ты не не можешь! Ты просто трус! Он резко замолкнул, вглядываясь в неё. С немым бешенством, с немой злобой и желанием, кажется, задушить её — и Эва бы испугалась. Вот только чего ей терять, правда? У неё ведь ничего нет. Больше нет. Больше никогда не будет. Надо просто вырвать. Почему это нельзя разорвать, чёрт возьми? Почему их, долбаные, противные чувства, нельзя просто выключить по щелчку пальцев? — Нам приказано любить друг друга. Приказано быть родственными душами. Приказано быть слабыми, — он буквально выдирал из себя каждое слово — и оно выходило словно с хрипом, словно с внутренним треском, удивительно чёткое и громкое. И он смотрел на неё так, будто никогда не хотел видеть — будто она вгоняла в него меч по самую рукоять. А так хотелось, боже. — Но любить — это отвратительно. Это отвратительно, блять! Тишина. Громкая, словно гонг. Хлесткая, словно удары хлыста, — и Эва отпрянула от него шаг, словно он отхлыстал её. А потом на ещё один. Ей вдруг стало так невыносимо больно, всему телу, словно он действительно обходил её хлыстом — прямо по обнажённой, и так уже в рытвинах от его ненависти во всех местах коже. Каждое слово — удар. Удар. Ещё. Ещё. Наверное, она и правда заслужила. Она не чувствовала, что по её щекам текли злые, горячие слёзы, быстрые, словно кипучая лава, — почувствовала только, когда приложила дрожащие руки к щекам. Чтобы хоть немного стало меньше больно. — Уходи, — она смогла сказать только одно слово. Тихо. И даже на одном этом слове голос сорвался. И стоило ему сорваться, как Эва тут же начала кричать, отходя всё дальше и дальше назад: — Уходи, чёрт возьми! Как же ты меня достал. Хочешь вечеринок, хочешь алкоголя и девочек — вали, пожалуйста! Только не возвращайся. Только не смей возвращаться, слышишь? Он стоял на месте. Она просто глядела на него, молча ожидая. Мечтая и боясь того момента, когда он решит уйти. Но когда она поняла, что он не собирается, Эва отвернулась. Зажала рот руками, чтобы снова не начать кричать. Содрогнулась всем телом — плечи ходили ходуном. И собралась уходить. Сама. Не смогла она и двух шагов сделать, как он грубо схватил её за плечи и развернул к себе. С силой оторвал её руки от губ и дёрнул, отчего она чуть не упала на него. Глядел с прежней ненавистью, пристально, жадно вглядываясь в лицо, словно надеясь там что-то увидеть, и сжимал пальцами её запястья так сильно, что она даже не пыталась вырваться. — Видишь, что ты со мной делаешь? Видишь? Я даже засмеяться не могу, — выкрикнул он, и из его глотки вырвался какой-то отчаянный булькающий звук. — А раньше я заржал бы тебе в лицо. Да я бы высмеял тебя на глазах всей школы, сука! Что ты творишь, что? Эва уже не могла произнести ни слова — она просто отчаянно рыдала, не сдерживаясь и не выдерживая. Захлёбывалась в слезах, в рыданиях и пыталась вырваться. Тряслась крупной дрожью и так скорбела по тому, что некому её удержать. Зачем он с ней так? Она ведь его лю-бит. — Почему же ты… не… ух-ходишь? — еле выдавила она в перерывах между громкими рыданиями, уже ничего не видя перед собой. — Зачем… мучаешь? А потом… Потом… Потом он вдруг впился в её губы поцелуем. Жёстким, отчаянным, колючим и диким — кусал её губы, продолжая её мучить и тут, как будто ничего не мог с этим поделать. Целовал так, словно мечтал уничтожить, сожрать и выпить весь кислород из её распухших красных от рыданий губ, — так, будто слизывать соль с них, сыпя её на свои искусанные губы, было самым желанным занятием в его жизни. Так, словно он всю жизнь этого ждал. Эва протестующе кричала ему в губы, но Крис порывисто раскрывал своими губами её губы, сжимая её руки сильно-сильно и прижимая её к себе так крепко, что она чувствовала его дрожь. А когда он останавливался, чтобы получить хоть немного кислорода, Эва ловила его измученное, порывистое и жадное дыхание своими губами — было так горячо, что она думала, что прямо сейчас сгорит, оставив за собой кучку пепла. Он останавливался и громко, свистяще и больно шептал ей в висок: — Я не умею быть нежным, боже, это ведь не я. Только ты нежная, только ты, — он говорил это с такой ненавистью, что Эва снова плакала и вырывалась. Но Крис… Крис целовал её снова. Он не успокаивался. Он становился только всё более и более жадным — поцелуй становился глубже и больнее. Сердце Эвы стучало так сильно, что, казалось, выпрыгнет из груди, и она не сопротивлялась. Она не могла. Не имела права. Ей так нужно было лекарство от чего-то изводящего, жрущего всё внутри, больного и одновременно сладостного, что она сама отвечала на поцелуй,  — раскрывала губы, позволяя его языку по-хозяйски скользнуть, сама вылизывала его губы и сплеталась с его языком, горячим, порывистым и нетерпеливым. Как-же-этим-насытиться-как? Он быстро расстегнул её куртку, и она полетела куда-то на пол. И тогда он схватил волосы в кулак — властно, но осторожно потянул вниз, открывая её шею своим губам. А Эва могла только подчиниться. Могла только судорожно хватать воздух губами, открывать рот, пока его губы оттягивали кожу жёстко, а язык быстро и хаотично вылизывал её, пока он следил губами за её исступленным сердцебиением в маленькой отчаянной синей венке на тонкой белой шее. Пока его вторая рука прижимала за поясницу к себе — и она своим телом чувствовала его жар, его твёрдость, что сводила с ума и подчиняла навсегда. Твёрдый, яростный, жёсткий. Не умеет быть нежным. Но ей нужна только искренность. Она не помнила, как они оказались возле какой-то кровати. Кажется, он волоком тащил её за собой, больно сжимая руку, — не мог нести на себе. И оба они шатались (он пьяный — но она-то, она же нет), прикладываясь к любой вертикальной поверхности. Она сама сняла с него футболку. Сама расстегнула его брюки, чувствуя, как под пальцами перекатываются судорожно мышцы, как он почти стонет сдавленно ей в губы и ничего не может поделать, как он торопит её и сам стягивает свитер и джинсы с неё. И тогда, не прерывая поцелуя, кладёт её на кровать — совсем не осторожно, наваливаясь на неё так, что она дышать не в силах. Снова. И стоит ему переключиться на грудь, влажно и сладко, сводяще с ума касаясь кожи, как он поднимает голову и с лихорадочно блестящими глазами хрипло шепчет: — Эти шрамы. Как они уродливы, боже, как уродливы. Он повторяет это и повторяет, даже делает это с отвращением, но его дыхание сбивается. Он задыхается. Он повторяет это и целует каждый шрам — невыносимо нежно, невыносимо… всё. Губы обводят каждый — на ключице. На левой груди — совсем рядом с сердцем. Лифчик тоже летит с неё. И он спускается всё ниже и ниже своими губами. Внутри у неё разгорается нешуточная война — внутри скручивается пружина, пламя выжигает органы, и ниже живота так жарко и почти больно от возбуждения. Ей так хочется чего-то большего, чего-то отчаянного, что она сводит ноги, обворачивает их вокруг его талии, приподнимается и слегка трётся о твёрдый бугор. И впервые стонет. Еле слышно — на выдохе. Но Крис… Крис словно с ума сходит. Он прикасается к кромке её трусов — сначала пальцами, оттягивает резинку, пристально глядя на её лицо. А затем, сначала целуя во впалый живот и пересчитывая рёбра, губами. И вот тут Эва задыхается. — Давай, пожалуйста, — она, кажется, забывает все слова. Она, кажется, не умеет дышать. Она не стесняется. Совсем. У соулмейтов, наверное, такого нет. Эва касается рукой его члена через боксеры и легонько сжимает его, чувствуя его твёрдость и ширину. И внезапно становится страшно — совсем немного. Но Крис тут же стягивает с неё и с себя трусы. Целует снова её влажно и развязно, глубоко — кажется, хочет вылизать глотку. И тогда он касается членом её входа — едва-едва, только кончиком, но Эва уже сходит с ума и всхлипывает, подмахивая бёдра и пытаясь насадиться. Она хочет почувствовать. Ещё. Ещё. Ну пожалуйста. — Я успею, — задыхаясь, говорит он ей в шею, а затем осторожно входит. Становится слегка дискомфортно, горячо и слишком наполненно — член в ней пульсирует, принося что-то такое, отчего хотелось больше, что-то внутри закручивая. И она сжимается. Немного больно. Но Крис виновато целует её в шею, немного выходит и пытается ещё раз — и тогда легче. Он осторожно держит её руками за бёдра, и Эва почему-то чувствует себя защищённой — он накрывает её всем телом. Он безумно горячий и просто… безумный. Он пытается ещё несколько раз, что-то шипя сквозь горячие распухшие губы, дрожа, И Эва привыкает. И на смену небольшой боли приходит что-то похоже на удовольствие — острое и сумасшедшее, чуточку грязное, первобытное. Через несколько фрикций она до этого удовольствия стала такой жадной, что сама начала двигать бёдрами ему навстречу, пытаясь встретить его глубже, больше и полнее. Ещё. Ещё. Крис дышит загнанно. Сначала он пытается себя сдерживать, но ничерта у него не получается. Он входит всё быстрее, размашистее, задевая в Эве какие-то такие точки, что она громко стонет и чуть ли не плачет, умоляя его дать прочувствовать это сильнее. Полнее. Пружина всё закручивается, между ног становится всё жарче, мышцы в какой-то момент сжимаются вокруг члена всё теснее и теснее, отчего Крис стонет, и… Они кончают почти в один момент. Эва взрывается криком, конвульсивно дёргается, и ей кажется, что она не на этой планете — перед глазами прыгают цветные точки, пока она крепко впивается ногтями в руку Кристофера. А Крис выскакивает из неё и изливается на простыню, а затем обессиленно падает на неё — Эве кажется, что из неё выкачивают весь воздух. Но она только нежно перебирает пальцами его влажные шелковистые волосы, всё ещё чувствуя отзвуки той сладостной дрожи. Они засыпают вместе, обнажённые и сплетённые телами,  — Крис привычно кладёт ей руку под рёбра и сопит в ухо. Эва чувствует, как он отпечатывается у неё навечно где-то в выемке под сердцем — где-то там, кажется, расцветают цветы. Где-то там, кажется, начинается та самая красная нить между ними, что не даёт дышать. Лемниската, думает она. Она не помнит, где нашла это слово, — кажется, где-то в больничных книжках, у одной их девочек-мусульманок в её палате. Бесконечность. Вечность. Вселенная. Кристофер — её лемниската.