Лемниската

— Кто она, эта девчонка? — тонкие пальцы, скользящие по обнажённому плечу, на секунду останавливаются, а затем легонько очерчивают маленький шрамик, полученный в очередной драке. Криса передёргивает, и он сам не знает, почему. Просто в её руках становилось слишком жарко, слишком-слишком. Она просто не такая хрупкая, как нужно, и от этого так сильно что-то внутри сопротивлялось. Кристофер замирает. И даже, кажется, дышать забывает. От жара, клокочущего в глотке, ничего невозможно произнести, но он с каким-то отчаянным бульком выдавливает смешок. — Какая ещё девчонка? Кристина, лёжа с ним на диване, потягивается длинным изящным телом и усмехается. Она белая-белая, фарфоровая и гладкая. Её кожа идеально чистая — знак того, насколько она жестока со своим соулмейтом и как сильно щадит Кристину он сам, соулмейт. Крису становится горько. Он старается не обращать внимания на то, какие мёртвые у неё глаза. Зелёные — такие же, как у него. — Та самая, из-за которой ты не можешь меня отжарить, как следует. Как раньше. Твой соулмейт, да? Кристина. Такое же имя, как и у него. Такие же зелёные глаза, такие же каштановые волосы, изящная красота. Они не потерянные в детстве близнецы, просто совпадение. Крис всегда закрывает глаза, когда целует её, потому что ощущение, будто он прикасается губами к собственному отражению, не покидает его. Он не знает, зачем приходит, если целовать её всё равно не получается. — Какой еще соулмейт? — смеётся Крис. Он трясётся, потому что до этого снял толстовку в надежде на что-то (да кого он обманывает — даже целовать её не получается), а отопление Кристина, видимо, не включает. В её маленькой квартирке, где она живёт одна (родители и брат отдыхают на Бали где-то лет пять уже), было чертовски холодно. Он не знает, каково ей тут жить всё время, но на её коже нет даже мурашек. Здесь столько людей побывало. В основном, парней. Но и девушек. Кристина шаловливо ухмыляется, когда он намекает на что-то подобное,  — говорит, хочет попробовать втроем. Но Крис знает, что губы её по уголкам чуть дрожат, а когда он уходит, она долго ревёт, а потом пьёт радужные горстями, надеясь на успокоение. Он знает, потому что они носят одну и ту же маску, а о том, что под ней, нетрудно догадаться. Ничего. Шлюха. Пустышка. Как и он. Крис ищет дом, но кто примет пустышку? О том, что его ждёт Эва, он старается не думать. Кристина вдруг рычит и хватает его за подбородок, оставляя отметины, заставляя смотреть в неистовые зелёные глаза. И на её фарфоровом лице вдруг появляется что-то. Что-то живое, что-то отчаянное и зверское, пугающее. Она что-то ищет, а затем в её глазах блестит нежеланная дрожащая влага, и она выплевывает злобно-хриплое: — Ты осёл. Тупица. Ты её не заслуживаешь. Зачем ты ходишь ко мне, если она ждёт тебя? Крис упрямо выдергивает лицо. Кристина дрожащими руками берет сигарету, прикуривает аристократично-грациозно, затягивается. Крис следует её примеру. Дышать легче не становится — вспоминается отчаянно-глупо-упрямая Эва с сигаретой во рту. — Ты не понимаешь. Кристина смеется, откидываясь на свои уродливые подушки с треугольниками на зелёном фоне. Маленькая молочная грудь с розовыми ореолами сосков трясётся в такт её прерывистым смешкам. — Что тут понимать? Бог тебе в руки дает ключи от Рая — ты их выкидываешь в урну; он суёт тебе их в рот — ты выплёвываешь, как ломающаяся баба-истеричка. Она заходится в кашле. Крис не знает, какая болезнь гложет её, но кашель у неё протяжный, влажный, раздирающий и захлебывающийся, словно она задыхается. Словно все внутренности наружу лезут. Вскипает чайник. Никто не обращает внимания. Крис стряхивает пепел в кружку с каким-то аниме-персонажем. — Ты не понимаешь. Ты одержима этим, этой бессмысленной системой. Разве тебе одной плохо? Он выцепляет взглядом на тонких запястьях рваные белые полосы — наверняка не от соулмейта — и сам находит ответ на свой вопрос. Кристина резко убирает руку под одеяло, выдыхает в потолок дым, не глядя на него. — Меня тошнит, — жалуется Крис. — Зачем ты приходишь сюда? — она вдруг взвивается, переворачиваясь на живот, и смотрит на него остро-остро. Упирается локтями в диван, густые локоны спадают на узкие плечи. — Зачем ты нарушаешь моё одиночество? Она целует его — у Криса на губах остается привкус табака. Тошнота усиливается. Хочется блевать. Поцелуи её не робко-нежные, малиновые, а сигаретные. Она в губы словно вгрызается, порывисто и нетерпеливо. Крис отталкивает её, и Кристина победно ухмыляется. — Видишь, тебе не нравится. А это всё, что я умею. Да и ты тоже. Поэтому кто-то наверху, готова спорить, дал тебе в пару кого-то более… живого? Просто все твои чувства ушли к ней. Не переживай. Просто она рядом с тобой. Просто ты можешь эти чувства от нее получать, она ведь жива, — вот что читается в её глазах, полных какой-то тупой, постоянной муки, которую она тут же, впрочем, от него прячет. Но Крис знает — она завидует. Злится. Не понимает. Крис осматривается. Разбитые тарелки на кухне, в которую даже двери нет. Один только зеленый диван, на котором они лежат. Немытая посуда в ржавой раковине. Бычки. Разбитые рамки с семейными фотографиями. Задёрнутые шторы и две бутылки дешевого вина на столике. В этом мире столько брошенных детей. — Наверное, просто знаю, как тебе одиноко. Мне тоже было. Её глаза вспыхивают. Не любит, когда её жалеют. — Мой брат скоро приедет. Завтра. — Я слышу это каждый раз. Кристина снова рычит от досады и впивается ногтями в его костяшки. Крис терпит, глядя на неё с горечью. Словно она маленькая сестрёнка, которая до сих пор верит в Санту. Ему же так и никто и не пытался притворяться — у отца никогда не было времени, легче было закинуть подарок под ёлку и поздравить. Так оно и лучше, наверное. Теперь у него хотя бы бесполезная привычка надеяться отсутствует. — Хватит, хватит! Ты думаешь, я жалкая? Ничего ты не знаешь обо мне! Хочешь знать, как я учусь? У меня почти все пятёрки! Крис посмотрел на стопку книг у телевизора. Старые, потрёпанные — с тех времён, когда ещё Сэлинджера запрещали. Крис хочет спросить: «Тогда почему им этого мало, чтобы любить тебя?», но молчит. — Вон отсюда! Приходи, только если захочешь потрахаться. Если твой вялый членик будет способен немного взбодриться, я к твоим услугам. Крис качает головой. Надевает свой шарф. Обувает ботинки. Куртки нет, да и ладно. Спрашивает: — Сильно сердце болит? — Нет у меня сердца, — снова сверкает глазами Кристина, сжимая руки в кулаки. — Катись. Кто даёт тебе право копаться в моём дерьме? С собой для начала разберись. — Так легче говорить, наверное. То, что у тебя нет сердца. Но это не отменяет того факта, что ты жива. И что сердце у тебя всё же есть, — он кладет руку меж её грудей — там исступленно колотилось что-то усталое, тяжёлое, но живое. Кристина вздохнула, глаза её стали огромными. Она ударила Криса по руке, а потом всхлипнула. Кое-чему у Эвы он всё же научился. — Какая разница, жива ли я? — она качает головой. — Ты этого еще не знаешь и, надеюсь, никогда не узнаешь. Только, наверное, лучше умереть, чем быть ампутантом. Напоследок он прикасается к её холодной руке — такой же, как у него. Смотрит пристально. А затем уходит на улицу, где мороз встречает его яростными пощёчинами. * * * Замерзая, он всегда приходит к ней. Никуда от этого не деться — и от неё тоже. Он даже не старается быть тихим, хотя время уже позднее. Руки и тело слишком трясутся от холода. Она сразу выбегает к нему — как обычно, в своей розовой маленькой пижамке. Она никогда не замерзает. Эва с громким криком: «Крис!», кидается ему на шею, вжимаясь своим маленьким тёплым телом в его. Крис совсем не замечает, что дрожит крупной дрожью, обхватывая её (ей, наверное, холодно, но плевать, плевать, плевать), и ключицей чувствует тихие отчаянные-бездумные: «Крис, Крис-Крис-Крис». Она прикасается своими горячими губами к его костяшкам, обжигая дыханием его ярёмную впадину. Криса прошибает. И воздух резко становится сухим и горячим — ни вдохнуть, ни выдохнуть, горло охватывает жаром. Заболел, наверное. — Господи, Крис, делай, что хочешь, хоть кури, только не уходи, — умоляюще шепчет она, поднимая к нему свою голову. А Крис тут же целует её. С разбегу ударяется о её горячие губы своими ледяными и посиневшими. Это случается само собой. Через сопротивление, треск каких-то рвущихся органов внутри — к её огню. Он греет руки в тёплом шёлковом облаке рыжих волос и почти воет от того, как сильно ему хочется еще. Больше. У её губ вкус малины — едва ощущающийся. Не табака. А тонкие косточки в его руках настолько хрупки, что надави он чуть сильнее — непременно сломается что-то очень важное с хрустом. И он держится на грани. Сжимает её сильнее, впивается пальцами одной руки в пульсирующую теплом шею, которая задыхается под его ладонью от судорожных рваных вдохов, а другой хватается за поясницу, не сдерживаясь. Потому что теперь — наконец-то — всё правильно. А потом он замечает, что её колотит. Несмотря на то, что она судорожно цепляется пальцами за его свитер, он осторожно отлепляет её от себя и пытливо вглядывается в лицо, стараясь найти там что-то. И он видит — глаза её подёрнуты дымкой, туманом гораздо серее, чем радужка её глаз. Зубы стучат, а сама она выглядит так, будто вряд ли что-то понимает. Зрачки неестественно расширены, на щеках мертвенная бледность. Хотел бы он думать, что это любовный дурман, но что-то Крису подсказывает, что нет. — Что ты приняла, Эва? — получается чуть более испуганно, чем хотелось бы. И вспоминается против воли — она же забрала у него радужные. А что она сделала с ними потом? Его словно обжигают горячей волной, а потом покрывают льдом. Эва, не отцепляя от него рук, улыбается. Рассеянно, глупо. Что-то лепечет, совершенно не имеющее отношения к его вопросу. А Крису становится так жутко, что на пальцах появляются частички жара, и сердце пропускает вместо одного ударов десять — и это время кажется бесконечностью. От страха в груди давят тиски — старые железные обручи, как в той сказке. Просто он уже всё понимает. Просто он уже всё знает даже без её подтверждения. Он столько раз видел себя в зеркале, закинувшись этими таблетками, — специально подходил полюбоваться и поглумиться. А сейчас хотелось только… ударить ее? Наподдавать по щекам, резко ударить так, чтобы голова отлетела назад,  — так хотелось сделать ей хоть немножко больно, как ему. Привести в чувство, а затем снова накричать. — Господи, боже мой, что за блядство? — выдыхает Крис, не умея дышать. Он тащит ничего не понимающую Эву на кухню и сажает за стул. А затем достаёт её блядские кексы, которые уже некуда девать. Эва блаженно улыбается в пустоту, ничего перед собой не видя, а Крису хочется сорвать глотку от какой-то непонятной паники. Был бы он в чуть более адекватном состоянии, посмеялся бы, назвал себя идиотом — ну что от этих таблеток может быть? Он ведь столько раз чувствовал их эффект на себе. Но сейчас… он просто знал, что эта дрянь не должна быть в её хрупком теле. Она же и так постоянно на грани. Она же и так словно тростинка — куда ей ещё падать? Он просто не умеет быть для неё той самой соломинкой, и от этого становилось почему-то больнее всего. — Черт, открой свой ротик, принцесса, — рычит Крис в бессилии, разжимая пальцами её челюсти и всовывая туда кусок кекса. И вот она что-то начинает понимать — резко распахивает глаза, смотрит на него в ужасе и мычит. — Жри, я сказал. — Но я не хофу! Не хофу! На неё словно вылили ушат холодной воды — она смотрит более осмысленно и послушно откусывает кусок от кекса, а затем жуёт. Давится, кашляет так, что выступают слезы на глазах, но всё же глотает. Крис скармливает ей ещё три кекса и всё ещё не представляет, что ему нужно делать. Он тяжело дышит и ждёт, когда она доест. Он видит, как ей противно. А затем слышит странный звук — словно её желудок хочет изврегнуть из себя всё содержимое. Эва смотрит на него в ужасе полными слёз глазами и шепчет: — Крис… я сейчас… Кристофер, даже не осознавая этого, резко подскакивает с места, грубо хватает её за руку и тащит в ванную. Она за ним не успевает, кричит что-то, ревёт и спотыкается, а он неумолим. И едва они прибегают, её сразу рвёт в унитаз. Она бы обязательно упала туда лицом, если бы не рука Криса, которая держит её за талию и придерживает волосы. Она извергает все кексы снова и снова, издавая ужасные звуки и оставляя тошнотворные запахи блевотины (но Крис не жалуется — на его вечеринках по утрам было хуже), и только потом Крис понимает, какую ошибку допустил. Она же совсем ничего не ела уже неизвестно сколько. Надо было дать ей проблеваться сначала. Господи, что он за человек? Когда она заканчивает, Крис уже теряет ощущение времени. Она поднимается и на четвереньках подползает к ванной, облокачиваясь об неё спиной. И отчаянно ревёт, размазывая по щекам слёзы. Она делает это беззвучно, но у Криса совсем не получается относиться к этому безразлично. Он садится рядом с ней, не в силах перестать глядеть с какой-то отчаянной нуждой. Вглядывается зрачками в закрытые глаза, в опухшие красные губы с такой невыразимой жадностью, что самому становилось страшно,  — что будет, если он перестанет смотреть? Что было бы с ним, если бы её никогда не было? Он отводит её влажные от слёз дрожащие руки своими и крепко держит их, сжимая каждый тоненький пальчик, — всё в ней так важно. Губами прикасается к горячим влажным щекам, стирая каждую слезинку. Ловит её отчаянный раненый взгляд, цепляющийся за него, как за соломинку (как будто он действительно ею был). Он прижимается своим лбом к её, чувствуя на своих губах её рваное горячее дыхание вперемешку с детскими всхлипами. — Я просто хотела поспать. Тебя так долго не было… и… — её голос звучит хрипло, и она пристально смотрит на него, как будто не в силах поверить, что он здесь. — Я не умею заботиться. Боже, — он закрывает глаза, не переставая часто-часто шептать, будто боясь не успеть. — Я просто не умею. Я не умею любить. Прости. Она сжимает его пальцы. — Хочешь, научу? Он смотрит так, словно она восьмое чудо света. Крис — тот Крис с циничной усмешкой и жестокими словами поперёк глотки — посмеялся бы над ней. Он сказал бы, что его невозможно научить — это атрофировано. Как можно разбудить то, чего изначально не было? Но этот Крис поверил бы во всё, что угодно, сказанное её опухшими и покрасневшими от слёз губами. Он хотел. * * * На кухне витают запахи лазаньи, которую Эва научилась готовить гораздо лучше, едва часы показывают семь утра. Эва спала — боже, она действительно видела сон. И на этот раз сбежал Крис, оставив её просыпаться в одиночестве, и она не видела его до сих пор. Она правда не думала, что он мог сбежать. Она правда не почувствовала, как паника хотела накатить, но тут же отступила, едва она увидела его шарф в холле и короткую записку. Всего два слова: «Скоро вернусь», но вместо того, чтобы заплакать, она улыбнулась. Она слышит, как хлопает входная дверь, и побарывает порыв выбежать к нему навстречу, как маленькая девочка. Так и остаётся на месте, не поворачиваясь, когда он заходит на кухню. Но… замирает, слыша тихое чириканье. Что это? Оборачиваясь, она с удивлением обнаруживает в руках Криса какой-то маленький синий комочек. Против воли глаза вылезают на лоб. — Это Олли, — отвечая на её безмолвный вопрос, хмуро говорит Крис. И тогда Эва разглядывает — это маленькая птичка. Синичка. — И ей нужно пожрать. Зерна там, что еще птицы едят… Эва хочет сказать так много, но видит предупреждающе-угрожающий взгляд Криса, такой ярый взгляд, что сразу затыкается и без слов достаёт из шкафчиков пшено, которое непонятно с каких времён хранится там. Насыпает в неглубокое блюдце, ставит на стол. А Олли, когда Крис осторожно ставит её на стол, неуклюже подбегает к зерну. Эва сразу понимает — с крылом у неё явно что-то не так. — Э-э, её надо к ветеринару? — озадаченно хмурится Крис. Он в этот момент выглядит совсем как беспомошный ребёнок, и Эва проглатывает улыбку — прячет в кулак и замирает с бесстрастным лицом, зная, что он обозлится и тогда точно ничего не скажет. — Наверное. Где ты её нашел? — У окна. Валялась. Там на стекле ещё кровь была… — И ты решил подобрать? — сдержанно уточнила Эва. Крис яростно глядит на неё. — Ну да. Поджарим позже и повесим чучело. Или научим разговаривать и продадим цирку. Нахуй мне ещё это… существо? — Ну… хорошо, — выдавила Эва, едва сдерживая смех, рвущийся из груди, и погладила по перышкам Олли. Тёплые. Та испуганно вздрогнула и хотела уже сбежать куда подальше, но только неуклюже потопталась на месте и чуть не упала. Оба вздрагивают от неожиданного звонка в дверь. Эва озадаченно морщит лоб — кто бы это мог быть? — И что делать? — зачем-то шепчет Крис, испуганно глядя на неё. Как будто у них есть своя тайна, которая вот-вот раскроется. Или они преступники, за которыми пришла полиция. — Наверное, почтальон сменился — тот никогда не звонил, — недоумённо пожала плечами Эва. — Открой, пожалуйста. Я пока останусь с Олли. — Чего это я? — обиженно пропыхтел Крис, упрямо выдвигая подбородок. — Иди сама открывай. — Крис! — закатила глаза Эва. Она так и знала, что он заарканится. Ворча, он всё же отправился открывать дверь. А вернулся уже бледнее обычного. Позади Нуры с высоко поднятыми глазами и очень, очень удивленным видом и едва усмехающимся Вильямом. Тот, глядя на Эву присвистнул и весело глянул на пылающую праведным гневом Нуру, а Крис тихо проматерился под нос. — Эва. На пару слов, — процедила Нура и с прямой спиной вышла из кухни, стуча каблуками. Эва подавила вздох и нервно хихикнула. Вот это, конечно, попадос. * * * На кухне плотной завесой оседает дым, который Крис выдыхает из своей глотки. Эва потом его убьёт, но сейчас всё равно. Ему должно быть всё равно и на другое. Это маленькая тайна Эвы, а не его, и не должно это волновать Криса. С тех времен, когда он материл её и трахал других девиц, прошло слишком много времени — ему казалось, что целая вечность. Сейчас… сейчас ему было глубоко наплевать, если бы кто-то узнал об Эве (Кристина не считается — перед ней иметь соулмейта стыдно, ведь у неё никого нет). Но отчего-то тайны Эвы казались гораздо важнее своих, и он нервно курил на кухне, слушая напряжённую тишину от Вильяма. — Ты уверен? — только и спросил он. — Ни капли. Вильям жёстко посмотрел ему в глаза. — Это хорошо. Потому что я знаю тебя слишком долго, а эта девчонка всё ещё верит в тебя. Не будь ты моим другом, я бы тебе въебал. Просто предупредить. Крису захотелось кричать. Что-то внутри сопротивлялось каждому слову друга, что-то скреблось и болезненно ныло, словно Вильям сковырнул болячку с того места, которое так старательно лечила Эва. Почему, почему он в него не верит? Крис открыл рот, но затем закрыл его. Возразить было бы гораздо легче, не будь это правдой. Затушив сигарету, он поднялся и подошел к двери той комнаты, в которой разговаривали Эва и Нура. Он вовсе не был хорошим, для него не было чем-то предрассудительным подслушивать. Мама говорила, что это плохо, да, но ничему хорошему так и не смогла научить. У него свой путь. — Он причинит тебе боль. Ты знаешь это? Крис замер. — Я знаю, боже, знаю, — беспомощно говорит Эва. И в этот момент ее голос такой тонкий, словно у ребёнка. — Но… он подобрал сегодня синичку, представляешь? — Эва, не будь глупой! Он твой соулмейт, да? Просто… будь осторожна. Узы нас не меняют. Они просто привязывают, но чудес не творят. Эва молчит. — Я не могу. Ты же это знаешь сама. У меня не получится от него отказаться. Нура вздыхает. Крис уходит, а затем бьёт кулаком стену. Было бы легче всем, если бы она могла отказаться от него.