nocturne

по ошибке. это случается по ошибке. сейчас и всегда. по ошибке эва подходит не к тому крису на той самой вечеринке, по ошибке он сейчас ломится в её окно. стучит три раза костяшками, а костяшки у него сбитые, на стекле остаются капельки крови. это всё всего лишь по ошибке. эва верит в это — по крайней мере, она искренне старается. ни к чему это, придавать слишком большое значение незначительным мелочам — слишком много раз для неё что-то было целым миром, а для кого-то это что-то не стоило и того, чтобы запомнить до завтрашнего вечера. но всё в порядке, верно? эва всегда была в порядке. она неловко улыбается и зажигает ночник. как была, в глупой серой футболке, за которую почему-то стыдно (уж она не такая, как все эти девочки-модели, к которым привык шистад — и вес у неё далек от идеального, и фигура, и интеллект — блистать вовсе нечем, и от этого простого, обнаженно-жалкого нечем становится до жути обидно). — привет. обворожительная улыбка, даже когда он пьян — крис, каким-то неведомым образом, умудрялся сохранять своё завораживающее очарование всегда. когда он кривляется, когда абсолютно нагло и бесцеремонно лезет в личное пространство, когда будто бы невзначай рушит твою жизнь, а после этого виновато-лукаво ухмыляется. упс. он влезает на её подоконник слегка неуклюже, растеряв от алкоголя свою хваленую грацию, но не это очарование. эва бы обязательно улыбнулась, глядя на то, как он кряхтит, если бы не была столь растеряна, что не знала, куда деть руки — порхают бабочками у лица, не зная, то ли скинуть его обратно со второго этажа, то ли притянуть к себе рывком и поцеловать — как тогда. что же ей сделать? — а можно узнать, что ты здесь делаешь? — голос у неё звучит робко и неуверенно, она словно заглатывает ночную раскрепощённость и давится — она никогда не умела быть по-настоящему раскрепощённой. а такие нравятся шистаду. такие нравятся всем. почему же она не нравится никому? — как что? навещаю свою подругу, конечно же, — и когда ему наконец удаётся влезть на пресловутый подоконники усеться на него с видом победителя, он расплывается в мальчишеской улыбке — радостной и беззаботной. таков уж был крис — беспокоиться ему и вовсе не о чем, жизнь легка и прекрасна, а эве хочется плакать, глядя на него. — издеваешься? — обиженно и беспомощно, слегка ощетинившись — злиться она не умела. защищаться тоже — и терзайте голый живот своими остриями, сколько хотите, ей не жалко, пожалуйста. она не устраивает тебя в качестве подруги? конечно, найди себе новую, а на неё смотри с этим чёртовым снисхождением — она тебе только улыбнется. последнее достоинство променяла на желание быть хоть с кем-то — ну хоть кто-то, полюбите её, пожалуйста. а потом у с т а л а. — с чего мне издеваться? — а сам смотрит так внимательно, что эве впору бы задохнуться — глаза у него в полумраке сияют зелёными и перекрывают ей кислород. он любит смотреть на её мучения с улыбкой — так, кажется, любят все. — принеси мне лучше кофе. нерастворимого, без сахара. текила плохо пошла. и эва, конечно же, идёт. что ей остаётся? посмотрит кто также властно, как шистад, скажет уверенно — и она пасует. быть слабой так отвратительно. идет, только делает ему обычный, молотый — перебьётся. и пока вода кипятится, упирается ладонями в столешницу — ноги больше не держат. упирается и пытается понять, как же ей быть, что же делать. как себя собрать, пока он здесь? слабости перед крисом показывать нельзя, а ведь эва так смертельно устала, что даже сил нет, чтобы на секунду прикрыть ладонью рану («эй, она в порядке, видите?»), а потом упасть на землю и скулить, скулить. этим ведь она всю жизнь занимается? но когда ресурсов не хватает на жалкий скулеж, на последний крик о помощи, она просто учится смиряться. эва не в порядке. чайник издает противный свист, эва поднимается в свою комнату, держа чашку с кофе в руках — кофе для криса в её доме в почти половину двенадцатого, с ума сойти. он осторожно берет чашку из её дрожащих слегка прохладных рук, своими огромными ладонями обхватывает её маленькие ладошки, в глаза глядит внимательно-изучающе-заглатывающе-серьезно-лукаво — и по сравнению с его кожей чашка не кажется такой обжигающей. он даже не говорит спасибо, словно это само собой разумеющееся, приходить к ней домой в такой час и требовать пьяным кофе — словно так и должно быть. он всегда смотрел так. мальчик-пустышка, а словно в душу заглядывает, выведывает про тебя всё и усмехается — я победитель. мальчик-пустышка, а глаза умные, насквозь пробивающие долгой дробью, изучающие, слишком серьёзные и холодные — совсем не пустые. эва тонула, затягиваясь, сама того не желая, на самое его дно, добраться только дотуда не могла — захлёбывалась его солью. выпивает её кофе и даже не замечает, что что-то не так, а сам спокойно располагается в её комнате — садится с удобством на кровать, вытягивает ноги, с удовольствием прихлебывает из кружки с президентом вашингтоном. и смотрится как-то удивительно органично среди её вещей, среди ее зоны комфорта — словно так было всегда. словно так и должно быть. а эва этого не хочет — эва боится этого до судорог и сама себя чувствует здесь гостем, садясь на краешек стула и прожигая его взглядом удивлённо-яростно-испуганным: «исчезни, исчезни, я не хочу, пожалуйста». ей не приходит в голову спрашивать, откуда он. пьянки, драки, содранная кожа в кровь на кулаках, связи на одну ночь — в этом весь он, и ничего нового мальчик-блядун ей не расскажет. мальчик-блядун разочаровывает. только вот зачем он пришел сюда и сидит сейчас такой невозмутимый, спокойный и будто бы не пьяный? (словно так и должно быть) эве неуютно. страшно. дышать не получается. крис ставит чашку на стол и подходит к полку с учебниками. берёт наугад какую-то книгу (физики) и поворачивается к ней: — почитай-ка мне. я люблю, когда ты порешь какую-то умную поеботу — так сексуально. нагло и тоном, не терпящим возражений — ни спасибо, ни пожалуйста. вежливых слов от него не дождёшься, зато улыбается так, что и отказать не сможешь. эва только и может, что обречённо вздохнуть и беспомощно схватить ослабевшей рукой учебник. очередная его победа — ну конечно. пришёл, разбил, ухмыльнулся — упс., а эве собирать по кусочкам хрупкое сердечко девочки-подростка. может, тогда не давать его ему? может, тогда не давать его вообще никому? почему же это никак не получается, может ей кто-нибудь объяснить? она садится на кровать — близко к нему, но не совсем, чтобы иметь возможность хотя бы дышать ровно — он ведь такой наглый, что и воздух последний отберёт., но крис с раздражённым вздохом притягивает её за лодыжки к себе (эва слегка взвизгивает, а он прижимает указательный палец к её губам, гипнотизируя, отбирая последние попытки к отступлению — глаза у эвы становятся похожими на два круглых блюдца). она садится вот так робко, пока он укладывает свою голову на её коленях, сам берёт её ладонь в свою руку — тихо, бережно как-то, совсем непохоже на него. она кожей чувствует его ровное теплое дыхание, пока сама пытается осознать, что произошло, пока её пальцы подрагивают в его ладони и порываются вырваться, но только не получится — крис держит крепко, твердо и в своей любимой беспардонной манере. старомодные часы бьют полночь. за открытым окном, на улице взрываются фейерверки. эва начинает читать. робко и слабо, словно боясь, что он сейчас закатит глаза и начнет возмущаться, что она плохо читает. он слушает, почти не дыша — она ч у в с т в у е т кожей. а потом она вдруг начинает плакать — тихо и почти незаметно. всхлипывает, словно котенок, беспомощно и тоскливо-яростно — ну вот что она глупая такая? она не в порядке. никогда не была. просыпаться, засыпать с одной мыслью — лишь бы меня сегодня сбила машина, просыпаться и засыпать с чертовым неприятием себя никогда не было нормальным., но никто никогда не спрашивал. если бы кто-то её спросил, каково это, жить с перманентно одинокой и тоскливой бездной внутри, она бы сказала про горящие ночью светильники, роль страшной подружки и счастливо улыбнулась — просто никому не приходило в голову спросить. а сейчас — что нужно главному бабнику, такому яркому и затягивающему крису от неё? она ведь только и может, что сказать: «привет, это я» глупо, неловко, чертовски беспомощно, опустить взгляд в пол, стыдясь за то, какой она была — ведь это «я» совсем не то, что можно любить. её не за что любить. и это убивало её каждый вечер, когда она оставалась одна и начинала вдруг плакать. она радовалась, что никто не видел её гадкие слезы, и мечтала, чтобы кто-то утирал их своими тёплыми руками. ведь и она заслуживает своего человека, правда же? теперь очередь криса смотреть растерянно и беспомощно. он приподнимается вровень с ней и не знает, что делать — эва бы рассмеялась от этого забавного испуга на его лице. — и чего ты ревёшь? — я не такая, — шепчет она, задыхаясь. не такая весёлая, не такая красивая, не такая умная — за что её можно любить? — просто не такая. прости. и крис вздыхает так, словно это величайшая глупость на земле, её истерика, улыбается снисходительно и закатывает глаза. всего лишь девчачие заскоки, и на них не стоит читать обращать внимания — именно это читается во всём его виде. только он почему-то всё равно прижимает её к себе, словно хрупкую вазу, гладит по спине и шепчет своим алкоголем ей куда-то в шею, пуская мурашки по коже: — для меня такая. и тогда эва понимает внезапно, что именно этого она и ж д а л а, именно ради этого и плакала каждый вечер в одиночестве, ненавидя себя и спрашивая, что же с ней не так — пусть даже слезы он ей не утирает, обнимает как-то неловко и вообще в целом мудак. иногда это просто стоит того.