Визгливое гитарное соло, о котором никто не просил

Едва ли многие из постоянного окружения Осаму могут похвастаться тем, что знают, что скрыто за слоями бинтов, которыми Дадзай вечно опутан. Они словно стали неотъемлемой частью его самого с самого детства. Вечные травмы из-за собственной глупости или неаккуратности, проблемы с правым глазом оттуда же. А вот слабый иммунитет достался ему не иначе, как по вине способности, иначе чем объяснит то, что он болел гораздо чаще своих братьев и сестер? Но незаурядный ум позволил ему учиться без особых проблем, быстро наверстывая упущенное за время долгих и частых болезней. Ленты бинтов, испачкавшиеся за день, медленно исчезают с рук Дадзая. Сейчас он один, сидит на футоне, который нет смысла убирать и застилать – все равно никто не приходит в гости. Дома он всегда один. Если не считать людей из воспоминаний. Дадзай смотрит на оголенную руку, проводит пальцами по шрамам, мысленно возвращаясь к моментам, когда он мог их получить или точно получил. На внешней стороне красуются «отголоски» после переломов, шрамы, следы от швов, наложенных в большинстве собой Огаем. Мужчина невольно морщится при воспоминании об этом человеке. Отрицать его мастерство глупо, но благодарности за его заботу Осаму никогда не чувствовал. Никогда. – Какой же ты неблагодарный, Дадзай-кун, – раздается за спиной, – а ведь я обучал тебя, лечил и воспитывал. Дал тебе все, что мог, а ты предал меня и мафию. Дадзай чувствует спиной взгляд Мори. Закрывает глаза и видит, как он осуждающе качает головой. Ему не нужно даже видеть его, чтобы знать, как он выглядит, что делает, как поступит. А чтобы прогнать – нужен укол. Осаму смотрит на тыльную сторону своей руки со следами от игл и решает для себя, что нужно продержаться. Он всегда успеет прогнать его и других. Они могут уйти сами. Хотя, нет. Он держится не для себя – на себя ему давно уже плевать, все равно пропащий. Он делает все это для него, чтобы его смерть не была напрасной, чтобы не нарушить обещание, данное несколько лет назад. Он не посмеет нарушить его. – Предатель, – с грустью звучит еще один голос, но на этот раз женский. Слышен шорох прекрасного кимоно. Кое прикрывает рот ладонью, удерживая на ней край длинного рукава. Стукнул об пол конец ее зонта. Дадзай не поворачивается к ним, старается игнорировать и смотрит в окно. В его глазах отражается угасающий закат. Такой же яркий, как тогда. Голосов все больше, все они осуждают его, ругают, сливаются в единый поток и вливаются в сердце через уши, раздирая его изнутри. Громче всех звучит голос столь ненавистного Накахары. Мужчина утыкается в ладони лицом, впивается ногтям в свою же кожу, дышит прерывисто, словно забывая это делать от душевной боли, которая ощущается почти на физическом уровне. Кусает губы в кровь, крепко зажмуривает глаза, до цветных кругов перед ними, только бы отвлечься. Дрожащая забинтованная рука тянется к комоду, чтобы найти шприц и… Его запястье перехвачено до боли знакомой рукой. На ней виднеются мелкие пустяковые шрамы, кожа местами загрубела от работы, но хватка его одновременно сильна и ласкова. Сердце рухнуло вниз, а из легких вырывается рваный выдох, словно его опять огрел Чуя в солнечное сплетение. – Не делай этого. Потерпи еще немного. Я здесь, – звучит рядом его голос. Дадзай продолжает молчать и сглатывает ком из самоненависти и боли, который перекрыл горло и не позволял нормально дышать. Вторая рука Одасаку касается его плеча, мягко надавливает, оглаживает. Голоса отступают, словно Порча от прикосновений самого Неполноценного. Они искажаются, затихают, пытаются вернуться с большей силой, но голос Сакуноске заглушает их. Говорит негромко, с привычной хрипотцой, тепло и успокаивающе. Дадзай почти чувствует себя в безопасности. Почти. – Еще немного. Закрой глаза, – Осаму слушается, повлажневшие карие очи закрываются. Он делает глубокий вдох, зная, что будет дальше. Это происходит не в первый раз и, к сожалению, не в последний. Быстрый выдох, глаза резко открываются, голова поворачивается в сторону, где должен сидеть Одасаку, но там пусто. Дадзай оглядывается – тоже никого. Они все ушли. Ода никогда ему не врал. Даже после смерти остается честным. Взгляд падает на злополучный ящик с «лекарствами», перетяжкой, шприцами и прочим. Что ж, сегодня обойдется без этого. А вот бинты все-таки надо сменить.