Визгливое гитарное соло, о котором никто не просил

Любопытство сгубило не только кошку, но и человека. Причем, не одного и не единожды — это просто уже стало правилом, закономерностью. Сунешь нос слишком далеко — его тебе отрубят. С головой вместе. Лавкрафт не лишился головы, правда, лишь в буквальном смысле. А в переносном — да, лишился. Сначала снесло крышу от любопытства, потом от осознания своей способности, а дальше по наклонной. Способность начала говорить с ним, нашептывать ему строчки таинственных стихов. Он же, опять-таки из любопытства, начал ей отвечать. Как ни странно, она оказалась приятным собеседником, ее слова казались абсолютными во всех смыслах — абсолютно правдивыми, абсолютно подходящими, абсолютно разумными в своей бесцельности. Хотелось все говорить-говорить-говорить, только бы она...хотя, вернее будет сказать они не замолкали. Прежде любопытный и активный юноша заперся и замкнулся, не желая никого видеть, ибо другие люди пугали их, завесил окна плотными шторами, шепотом проговаривал слова, не осознавая этого. Кто-то говорил, что это случилось из-за морфия, кто-то считал, что он столкнулся в одной из своих экспедиций с нечто настолько ужасным, что в итоге лишился рассудка, как бы ни пытался его удержать. Но нет, они все неправы. Неправы, когда говорят, что он безумен. Неправы в своих упрямых попытках отправить его к врачу. Неправы, когда просто пытаются заговорить с ним — они ведь ничего не понимают. Как они могут быть его галлюцинациями, если вот — лишь руку протяни и коснешься. Вот только они не позволят коснуться, а будут вести, вести, вести. Пока не почувствуешь ласковый бриз, пока не вдохнешь соленый воздух, пока языки моря не начнут лизать кончики пальцев ног, подушечки, пятки, всю стопу. Ласково тянут за собой. Но эта ласка на самом деле напускная — под ней чувствуется стальная хватка и угроза, если ты не повинуешься. Дальше, дальше, дальше, вслушайся же в родную песню твоей колыбели, состоящую из переливов, шорохов, звука набегающих друг на друга волн. Закрой глаза, вдохни глубже… …чтобы ощутить соленую воду в легких осунувшегося и отощавшего из-за затворничества и одиночества тела. И в последний момент, перед желанным покоем, к которому начал так рваться когда-то пылкий и жадный до знаний юноша, Говард заметил чьи-то глаза на дне. Не моргающие, глядящие только на него, зовущие, м е р т в ы е. Заметил, чтобы понять (правда, слишком поздно): предостерегающие записи в тех книгах не лгали. Легкие вновь обожгло болью, а потом он провалился в желанный, но ужасный сон, ощущая до боли странное умиротворение, словно он был ребенком, которого заботливо укачивала в колыбели любящая мать. Он дома.