Fairytales

Ходит среди моряков молва о том, что женщине на корабле не место. Есть в портах слушок, что корабль, дескать, обладает девичьей душой, к другим ревнует, а следовательно жди беды, если на борт взошла хорошенькая мазелька. «Есть в этом доля правды», — думала она, методчно подтягиваясь тонкими руками повыше. Мокрый и тёплый камень скользил под пальцами, налипшие на него со всех сторон водоросли пахли влагой и солнцем. Всё море в этих широтах пахло так, и ей нравился этот запах. Нравился так сильно, что отвращение, вызываемое им в первые месяцы привыкания к воде, вдруг растворилось и пропало. Осталась только приятная, навеянная летним теплом нега, накатывавшая на неё каждое подобное этому утро. Она никак не могла понять, чего желает больше: погреться на солнышке подольше или нырнуть обратно вглубь моря — к прохладе и темноте. Она уже собиралась выбрать второй вариант, как мотнула головой из стороны в сторону и подняла свои удивительно синие, драгоценно-сапфировые глаза на линию встречи неба и воды. На горизонте показался корабль. Уже оттуда она смогла различить едва слышный звук рассекаемых деревянным носом волн, скрип бортов. Такая знакомая, и такая чуждая песня проникла ей в уши и отозвалась приятным звоном в груди. Спокойствие накатило и схлынуло обратно, сползая тысячей искрящихся капелек к её хвосту. В нескольких десятках метров на поверхности показались чужие рыжие волосы. Она искренне улыбнулась тому, с каким раздражением поднялась сюда Коё. Её нелюбовь к солнцу и небу была ей чужда. Может, в этом было виновато различие их сути, а, может, и сама девушка, которая так и не привыкла к своей новой жизни. Озаки, скользнув взглядом по кораблю вдали, прищёлкнула языком. Её щупальца недовольно всколыхнули воду. — Королевский флаг. — Я вижу как блестит Его корона на солнце, — меланхолично ответила она, нетерпеливо перебирая пальцами по камню под собой. В душе затанцевала мелодия, которая была придумана специально для такого случая. Звуки закопошились внутри, заскользили вперёд по горлу к языку, грозясь уже сейчас обернуться ни то криком, ни то песней. Она и сама до последнего не знала, какую именно форму примет её голос. Но на горизонте был Королевский флаг, а значит, стоит приберечь крики до более близкого знакомства с пассажирами. Коё фыркнула и кинула на неё взгляд, полный сострадания и почти материнской любви. Её длинные, покрытые фиолетовыми чешуйками конечности потянулись к её щеке и нежно скользнули по коже в родственной ласке. — Удачной охоты, милая. Я скажу девочкам, что тебя можно не ждать. Ограничившись резким кивком, она опять обратила взор на корабль. Он подошёл достаточно близко, уже были заметны снующие по палубе фигуры матросов и дворян, которых на королевских кораблях всегда было больше, чем обычных людей. «Пора», — решительно шепнула она и, пока никто из людей её не заметил, скользнула обратно в воду, с наслаждением чувствуя бегущие вокруг вихри пузырьков.

Ходит среди моряков сказ о том, что женщине на корабле не место.

Бывали случаи, когда они попадали в сильную бурю. Волны кидали фрегаты и шхуны из стороны в сторону, рвали в клочья паруса, заливали палубы солёной, словно слёзы, водой. И тогда некоторые из матросов начинали говорить. «Это все из-за женщины!», — кричали они, приглушаемые воем морского ветра. — «Избавьтесь от них, и мы переживём бурю!» Девушкам, женщинам и девочкам связывали ноги. Не давая им ни малейшего шанса на спасение, скручивали их тонкие лодыжки крепкими узлами, царапали нежную кожу грубыми верёвками. Море принимало их в свои объятия, как дочерей. Целовало холодными губами их замерзающие лица, приникало к трепещущему сердцу и слушало. Слушало биение их жизни, пока её последние крупицы утекали из их тел. Рассыпались на тысячи сверкающих слезинок, поглощаемых тёмными морскими глубинами.

Ходит среди моряков сказ о том, что женщине на корабле не место…

Но мало кто знает, что случается с несчастными после того, как их вышвыривают за борт со связанными ногами. Как только последняя капля драгоценного воздуха покидает их лёгкие, на смену ему приходит вода. Ноги срастаются в хвост, беззвучная, неслышная на глубине, мольба о помощи превращается в прекрасную песню. Волосы их темнеют и становятся похожими на водоросли, а глаза… Глаза морских дев — сапфиры. Нет в мире ничего прекраснее глаз сирены, и нет в нём ничего более завораживающего, чем её голос. Уже позже, когда русалки понимают, что с ними произошло, в них загорается жажда мести. Они утягивают мужчин на дно. Приводят туда, куда когда-то их отправили насильно. Целуют холодеющие губы, поют наипрекраснейшие из существующих песен, а затем… Затем забирают то, что когда-то каждый из матросов отдавал добровольно. Живые, бьющиеся, тёплые сердца. Каждая русалка знает, что море солёное из-за пролитых ими слёз. Об этом знала и она. Ощущение затягиваемого на лодыжках каната так и не смогло её покинуть. Так же, как и взгляды тех людей, которые помогли маленькой 16-ти летней девочке обрести свой вечный покой в водах южного моря. На борту, теперь она могла ясно его видеть, — стоял мужчина. Его золотые, переливающиеся на солнце волосы, лезли в глаза, заставляя нервно отряхиваться и бормотать себе под нос еле слышные ругательства. Она аккуратно обогнула нос корабля по широкой дуге, приникая всем телом к холодному дереву внизу. Вдохнула запах лака и рыбы, смутно знакомый ей по прежним временам, и отстранилась, выискивая глазами короля или принца. Он стоял чуть поодаль. Тонкий, словно чем-то измученный, мерно покачивался в такт ветру, готовый вот-вот вспорхнуть вместе с ним в небо. Фиалковые глаза задумчиво смотрели куда-то вдаль. Скромная одежда облегала хрупкий стан, делая его похожим на сон. Изящный, змеящийся по серебристым волосам, обруч короны захватил её воображение, заставил сцепить пальцы в плотный замок и выдохнуть: восторженно и нежно. «Давно я ждала тебя», — почти сорвалось с её губ, счастливое и по-детски удивлённое. И он услышал. Обернулся к ней, столкнулся взглядом с синевой её глаз. Приоткрыл тонкие, потрескавшиеся от грубого морского ветра губы, и хотел было что-то сказать своему золотоволосому спутнику. Но тут она запела. И песня эта, настолько прекрасная и возвышенная, увлекла его к борту. Слова никогда не имели значения. Поёт сирена о любви, о страсти, о нежности или о крови — неважно. Весь смысл её песни заложен в мелодии. Переливах звуков, которые тянут к себе сердца людей, шепчут на ухо о самых сокровенных желаниях, обещают вечное счастье на одном каждому человеку понятном языке. Языке души. Мальчик-принц навис над ней. Ещё один шаг вперёд, и тонкое его измученное то ли болезнью, то ли усталостью тело окажется в прохладной воде. Губы его прильнут к её рту умоляя поделиться с ним ещё хоть одним словом этой прекрасной песни. Она улыбнулась, протягивая к нему из воды руки. Их пальцы соприкоснулись, она слабо потянула его на себя, нежно предлагая спуститься к ней, как вдруг невероятно мощный, резкий толчок заставил её с головой погрузиться в воду. Чья-то огромная ладонь грубо закрыла ей рот, болезненный удар под дых отозвался жжением в животе. На её глазах выступили слёзы, поле зрения закрыла появившаяся от суматошных движений морская пена. Она забилась, замолотила хвостом по чужим человеческим ногам, упёрлась руками в массивную мужскую грудь и попыталась оттолкнуть его от себя. Освободить рот, запеть снова, увлечь за собой то прекрасное создание, которое так и осталось там…на палубе. Она почувствовала во рту привкус крови. Распухший, порезанный чем-то язык обмяк, принося невероятно сильную боль. Из горла вырвался беззвучный яростный крик, она рванулась ещё раз, отшвырнула хвостом человека в бок и прижала руки ко рту. Вода окрасилась в красный. Мужчина, секундами ранее прыгнувший к ней в море, резанувший чем-то зажатым в руке её нежную кожу, жёстко зажал ногами хвост, не позволяя двинуться, булькнул что-то невразумительное и, оттолкнувшись от неё, как от трамплина, поплыл к поверхности. Резкими движениями разгрёб воду, стремясь подняться выше и глотнуть воздуха. Полная злобы, ослёплённая болью в языке и горле, она кинулась за ним. Набросилась сзади, вцепилась зубами в загривок, всеми силами утягивая его на дно. Сверху послышались взволнованные крики. Вокруг поднялась стайка пузырей — мужчине кинули кинжал, и он, умудрившись ухватить драгоценного воздуха, повернулся к ней, готовый к новому витку яростной борьбы. Его окровавленная шея, горящие серые глаза и змеящиеся под водой волосы заставили её отшатнуться в сторону. Кинжал, замедленный водой, прошёл в нескольких сантиметрах от её глаз. Она открыла рот, стараясь выдавить из себя хотя бы отзвук того ужасающего крика, которым и славились сирены среди моряков. Одна секунда — и человека разрывало на кусочки изнутри, словно он не был в силах выдержать всей силы голоса сирены. Но крик не был услышан. Обожженный, израненный рот от такого усилия опять закровоточил, и она, не желая умирать, бросила последний взгляд на прекрасного принца на корабле. В следующую секунду кинулась прочь — на глубину — туда, куда людям, любимцам солнца и неба вход всегда был закрыт. Изуми Кьёко просто хотела петь.

* * *

Её кожа — солёная и нежная на вкус — снилась ему ночью. Едва уловимым ощущением скользила по языку, шелковистой прохладой текла под пальцами. Бледная, лишённая каких-либо признаков соприкосновения с солнцем, она мерещилась ему, словно умоляла прикоснуться к себе ещё раз. Он грезил этой гладкостью и просыпался в холодном поту, чувствуя как по спине бегут мурашки. Она вся отпечаталась у него в памяти настолько чётко, что забыть хотя бы секунду их короткого столкновения казалось невозможным. Он прекрасно помнил её огромные синие глаза, тонкие черты лица, волосы. Ужасно длинные, спутанные, тёмные, казавшиеся бесконечными в искрящейся морской зелени. Поначалу он спутал их с водорослями и только тогда, когда вслед за волосами на поверхности показалось чужая голова, осознал, что это такое. Он все еще ощущал касание этих волос у себя на плече. Всё ещё ощущал чужие зубы, сомкнувшиеся на собственной шее. Чувство её тонких ладоней, вжимающихся ему в грудь, огненным клеймом отпечаталось под рёбрами. Осталось там для того, чтобы приходить к нему во снах. Снах, наполненных солёным вкусом и влажным шелестом волн. Он резко поднялся с кровати и нервным широким шагом прошёлся взад-вперёд по каюте. Резким рывком стянул с себя неприятно липшую к коже рубашку и выдохнул сквозь зубы, сгоняя с себя последние остатки сновидения. Тусклыми лохмотьями, они стекли к ногам и спрятались под деревянными половицами. Притаились в тёмных углах, ожидая следующего своего появления. Машинально прикоснулся пальцами к загривку, где все еще темнел след укуса, но тут же, словно обжёгшись, отдёрнул руку. «О Господи», — пронеслась в голове болезненная, растревоженная тишиной вокруг мысль. Перед глазами вновь возник изумрудный, отливающий серебром кончик её хвоста. Он дёрнулся в сторону от окна, спрятал горящее лицо в ладонях. Царящая снаружи ночь тёплым одеялом окутала его сознание, не позволяя и толике прохлады прорваться к воспалённому уму. Он чувствовал себя больным. Заразившимся какой-нибудь страшной болезнью, о которой никто из врачей никогда не слышал. — Эм… За дверью послышалась возня. Он вскинулся, поднимая голову от рук и тяжело сглатывая вязкую слюну. Дверь скрипнула, пропуская в каюту свежий воздух. Просунувшаяся в образовавшийся проём светлая голова принца неуверенно качнулась. Тонкое мальчишечье лицо исказилось в виноватой, извиняющейся гримасе. — Вы ещё не спите? Он нашарил рукой лежащие на тумбе у кровати очки, нацепил их на нос, накинул обратно рубашку. Временное помешательство схлопнулось в спокойствие с оглушительным звоном. Зрение прояснилось, взгляд приобрёл привычную уверенность. — Ваше Высочество? Что-то случилось? — Н…нет, — Ацуши Накаджима неловко поджал губы, — Просто не могу уснуть. Юноша скользнул внутрь каюты, аккуратно прикрыл за собой дверь и огляделся. Удивленно моргнул при виде спутанных в бреду простыней и упавшей на пол тонкой подушки. Между его бровями образовалась обеспокоенная складка. -Я…Вы в порядке? Русалка… Куникида выдавил себе на лицо улыбку. Расплывшись по его губам, она привычно усмирила колотящееся сердце, раздробила последние куски сапфировых глаз в труху. — Я не пострадал. Почти не пострадал, — исправился он, вспоминая об отметине на шее, — А как насчёт вас, Ваше Высочество? Ацуши поджал губы. Его глаза на долю секунды заволокла мечтательная дымка, которая, впрочем, тут же рассеялась. Принц был весьма хорош в изгнании внутренних бесов. Вооружившись щитом из спокойствия, заострив меч своего самообладания, он не в первый раз отбивал атаки врага, которые на этот раз состояли из невероятно прекрасной музыки. Он не мог не восхищаться силой этого хрупкого мальчика. Хотя бы потому, что сам всё ещё не мог отделаться от звучащей в ушах мелодии. Принявший на себя всю мощь русалочьей песни принц, выглядел относительно неплохо. Уже ставшие привычными в его облике синяки под глазами стали, разве что, чуть глубже. Не один Куникида сражался с бессонницей, и не один он ей безбожно проигрывал. — Со мной тоже все хорошо, — он облизнул губы, собираясь с мыслями, — Тигр не появлялся, но… Я всё ещё слышу её. Он сделал в воздухе нервный жест рукой, очевидно, стараясь изобразить остаток своей фразы. Куникида облокотился о стену, прикрыл глаза, стараясь изгнать из мыслей чужой чарующий голос. Её очаровательная, совершенно незнакомая людям с поверхности манера тянуть гласные, отдавалась у него в ушах. Звенела и переливалась. Тихим эхом исчезала в сознании. Он так и не смог в последствии привыкнуть к тишине вокруг. Услышав песню русалки, твоё сердце останется в её хрупких пальцах. Бьющимся или замершим. Кровоточащим или гниющим. Живым или мёртвым.

* * *

Звуки застряли в горле, царапая нежные стенки. Она старалась говорить, исступленно мотала головой из стороны в сторону, выдавливала из размякшего, бессильного языка гласную за гласной. Звучащая в её мозгу мелодия превращалась в бесполезный мусор, исчезала в морской воде, проваливалась всё глубже и глубже в память, рискуя вот-вот раствориться навеки. Она цеплялась за слова, отчаянно удерживала их в голове, но они утекали. И она — немая и бепомощная — ничего не могла с этим поделать. — Не дёргайся, — голос Коё, обеспокоенный и нежный, идеально подошёл бы для песни. Он бы обласкал каждое слово, вывел бы каждую букву, вдохнул бы жизнь в каждое предложение. Кьёко хочет услышать свою песню. Не имеет значения в чьём исполнении. Просто почувствовать знакомые, повисающие в воде или воздухе звуки. Но Кьёко только закрывает глаза и не дёргается: покорно подставляет растерзанное горло под заботливые руки Морской Ведьмы. Рыжая колдунья хлопочет вокруг, её крупные щупальца нервно перебирают по песчаному дну. — Рана слишком серьёзная. Удивительно, как ты вообще не погибла, — из горла Коё рвётся почти испуганный вздох, и она поглаживает сросшиеся края раны пальцами, — Я не смогу исцелить тебя полностью, дорогая. Из глубины пещеры доносится тихий смешок. Они обе поворачивают головы в сторону этого звука: на лице тёмноволосой девушки по ту сторону поверхности зеркала — лёгкий налет презрительности. — Ёсано! Милая, если можешь помочь — говори сразу, — Коё хмурится. Её желание помочь Изуми ощущается густой пеной в воде. Очерчивает изуродованную кожу её горла. Врач приподнимает бровь. Её полные красивые губы приоткрываются, в глазах мелькает самодовольство, столь ей свойственное. — Магия русалок конфликтует с исцелением. Дай ей ноги, и девочка восстановит способность говорить уже через полгода. Людям легче. Она вспоминает свои стянутые верёвкой вместе ноги. Во рту опять возникает знакомый привкус крови, в ушах звучит собственные всхлипы, захлёбывающиеся крики оставшихся на борту матросов. Люди жестоки, но, как бы хорошо она это не понимала, где-то в глубине души все еще живет желание ощуить под ступнями тёплый пляжный песок. Вдохнуть полной грудью запах города, запах выпечки, запах жизни, затерявшийся в морских глубинах и обратившийся во что-то ей незнакомое. Коё смотрит на свои руки. В её глазах отражается истинная скорбь.

* * *

Он сходит на берег спустя два месяца. Дела принца в другой стране завершены, регент может вернуться домой. Воспоминания выветриваются из головы вместе с южным ветром. Он всё ещё прекрасно помнит её глаза — удивительную сапфировую глубину, — но голос пропадает. Растворяется вместе с солью на губах, смывается пресной речной водой. Чем дальше он уходит от причала, тем менее ясной она становится. Пропадает, кажется, уже навсегда. Может, это и к лучшему. Улицы его королевства пахнут морем. Узкие и широкие, людные и пустынные, они поглощают его с головой. Увлекают вперёд, затягивают в свой красочный водоворот, задевают пёстрыми юбками и смуглыми руками. Он любит эту землю. Любит меньше, чем мерное покачивание корабля на волнах, но любит так, как ни один герцог не любил своих владений ранее. Вышагивающий рядом Ацуши благожелательно машет рукой горожанам. Его лицо — вновь порозовевшее и спокойно-радостное — кривится в чуть усталой улыбке. Несколько месяцев, проведённых вдали от государственных дел идут ему на пользу, уверенность струится из каждого его жеста, и Куникида невольно отмечает: мальчик растёт. Вскоре ему не понадобится человек за троном. А может, и понадобится. Он сам не уверен в будущем маленького короля, но желает ему только лучшего. Желание уйти в открытое море и не вернуться накатывает морским прибоем. Он кивает своему сопровождению, накидывает на плечи плащ и незаметно отделяется от группы принца, шествующей во дворец. Море тянет его к себе. Едва успев отпустить руку регента короля из своей цепкой хватки, оно опять зовёт его обратно, манит, нетерпеливо шелестя волнами и пеной. Горожане не обращают внимания на человека, решительно спускающегося по многочисленным лестницам все ниже и ниже к пляжу. Его лёгкие сапоги еле слышно позвякивают по камню, стёкла очков поблёскивают на солнце. Золотые, как и у множества здешних жителей волосы не привлекают никакого внимания. Он рад, что в его внешности нет ничего приметного. Он рад, что отсюда прекрасно слышно крики чаек. Они перефыркиваются между собой, цепляют острыми крыльями воду, хлопают клювами, вышагивают по песку своими крохотными жёлтыми лапками. Он следует цепочечной тропой их шагов, ищет тихий угол, что в разгар лета — занятие гиблое. Листва, потревоженная его руками, возмущенно шелестит и расступается в стороны. Это крошечное местечко вдали от бухты и причалов пахнет водой и водорослями. Ему нравится этот запах, он втягивает его полной грудью. Дышит глубоко и вдумчиво, погружаясь в этот уединённый кусочек мира с головой, исчезая из шума столицы прибрежного королевства. Нет никого вокруг. Нет ничего вокруг. Только он и море. Только он и песок. Только он и ветер. Волна отползает от крутого берега, позволяя окинуть жадным взглядом воду. В пене — не разобрать — мелькает что-то яркое. Светлый, кремовый цвет танцует среди соли, и он наклоняется ниже, стараясь рассмотреть плывущий на волнах предмет. Ужасно длинные, спутанные, тёмные, кажущиеся бесконечными в искрящейся морской зелени нити колышутся на поверхности, то пропадая в воде, то появляясь снова. «Водоросли», — рассеянно думает он, и улыбается сам себе. Тонкая женская рука тянется над волнами. Цепляется хрупкими пальцами за пену, подрагивает, вновь беспомощно скрывается под водой. Он слышит вдох — почти неслышный за плеском воды, умоляющий хрип — и вглядывается пристальнее. Водоросли приобретают очертания длинных волос, белые всполохи брызг превращаются в истрёпанное мокрое платье, облегающее девичью фигуру в воде. «О Господи» — вздрагивает он и, недолго думая, кидается следом. Погружается в ледяное море с головой, вокруг танцуют солнечные блики, соль щиплет глаза, а вода — морская плотная вода, опутывает ноги и руки, затрудняя гребки. Вдох-выдох. Её талия — хрупкая и подрагивающая от холода. Её глаза — сапфировая, искрящаяся глубина. Ногти вцепились в руку, ноги переплелись. Рывок. Ещё один. Он приподнимает её над водой, позволяя задышать и погружается ещё глубже, не в силах удерживать на поверхности их обоих сразу. Девушка отстраняется, неумело дёргает ногами и руками, имитируя его собственные движения. Тут же подхватывает его плечи снова, и они, единым сопротивляющимся морской бездне существом, выныривают на поверхность. — Спокойно, — шипит он, нервно оглядываясь по сторонам в поисках ближайшего спуска к воде, — Главное дышите и не паникуйте. Успокаивающую, соскальзывающую с языка чушь он шепчет не столько ей, сколько себе. В синих, ужасно близких глазах нет ни капли страха. Только удивление. Он кашляет, отплёвываясь от воды, гребёт в сторону берега, чувствуя её холодные пальцы на шее и плечах. Она помогает. Неумело отталкивается от воды, дышит прерывисто и устало, хватает воздух порозовевшими губами. Стоит кончиками пальцев почувствовать дно, хмурится, приоткрывает рот. Слишком занятый их спасением, он практически не обращает внимания на то, что шелест волн сложился в знакомую мелодию. На периферии усталого, погруженного в ледяное море сознания, звучит высокий, едва различимый женский голос. Не понимая, откуда исходит это удивительное пение, он резко поворачивает голову, чтобы встретиться взглядом с синеглазой утопленницей. Она улыбается, беззвучно смеётся и его поглощает тьма.

* * *

Ей нравится море. Она всем сердцем принадлежит ему. Принадлежит прохладной воде, тёмной глубине, бесконечным полям водорослей и ракушек. Её сестры — её бедные сёстры, ненавидящие каждую частицу водного царства — не понимают её. Для них море — это могила. Гнилая, полная смерти и отчаяния бездна, утянувшая их полную надежд и чаяний жизнь на дно. А она смогла найти в море перерождение. Жизнь, состоящую из бликов солнца на золотом песке, тысячи пузырьков вокруг, проплывающих мимо рыб. Она любит каждую частицу этих бесконечных просторов, но сейчас они отвергают её. Непривыкшее к человеческим ногам тело сопротивляется зову волн. Неумело идёт ко дну, заставляя её вновь ощутить почти забытое душное чувство страха. Спасите меня. Она вытаскивает его бессознательное тело на песок. Солнечный свет — искристый и яркий — бьёт в глаза, соль оседает на губах, мокрое платье липнет к ногам. Его кожа — покрытая теплым загаром и тысячей мелких капель — ледяная под её пальцами. Подрагивающие золотые ресницы отбрасывают тени. Она завороженно смотрит на эту картину, стараясь соотнести чудовище, разодравшее ей горло, и человека, сплетающегося с ней ногами и руками в попытке вытащить на поверхность. Тишина, окутавшая пляж, бьёт ей по ушам. Минута завороженного наблюдения сменяется яростью — резко и необратимо. Она кладёт ладони ему на горло, сжимает, склоняется ниже, позволяя мокрым волосам скользнуть по щеке. Спасите меня. Пальцы скользят по беззащитно бьющейся венке на шее. Он дышит едва заметно — поднимается и опускается грудная клетка, кривятся тонкие губы, лёгкий морской ветер оглаживает чёлку. Она нажимает сильнее, выдавливает жизнь из бессознательного тела каплю за каплей, смаргивает влагу. Я задыхаюсь. Резко отскакивает в сторону, тупо утыкается взглядом в бесконтрольно трясущиеся ладони. Разворачивается в противоположную сторону и шагает по линии прибоя в сторону залива. Уже спустя десять минут волны слизывают последние следы её тонких ног с песка. Мужчина делает первый вдох.

* * *

Он открывает глаза, и горло першит от холода морской воды. Вокруг никого. Солнце уже склонилось к самому горизонту, розовые перья облаков кружат по алому закатному небу. Чайки не кричат уже. Только едва слышный шелест волн, и его собственное сбитое дыхание. Море поёт ему. Теперь он почему-то понимает язык прибоя. Скрип песка под ногами для него больше не бессмысленный звук. Он чувствует на кончиках пальцев мягкость чужой талии, вдыхает её запах, запах водорослей и солёного южного ветра. Он поднимается на ноги и ищет тонкую девичью фигурку взглядом. Ощущение собственного одиночества подкатывает к горлу. Эта девушка кажется ему смутно знакомой. Болезненная бледность её запястий, синева глаз. Ему кажется знакомой эта хрупкость. Во снах он зарывался пальцами в её тёмные волосы, сцеловывал солёные капли со щёк. Он не может вспомнить, плакала ли она в том сне. Он не может вспомнить, был ли он причиной этих слёз.

* * *

Она спускается по многочисленным городским улочкам в сторону рынка. Ноги все еще непослушны ей, запинаются о каждый дорожный камешек, заставляя её стискивать зубы. Она отвыкла от оживленности человеческого мира. Великое множество запахов, звуков и цветов пугает её, подталкивает к пляжу, где все понятно и просто. Однако, она не может пойти туда. Тот человек может ждать её там. Она боится встретить его. Она жалеет. что не придушила его тогда и не понимает, что помешало ей это сделать. Возможно, это были остатки её человечности. Быть может она испугалась взгляда его светлых глаз. Она останавливается и нервно одёргивает края юбки. Подол испачкан в пыли прибрежного города, не привыкшие к обуви ноги болят от долгой ходьбы. Рынок многолюден. Сотни разноцветных палаток ютятся на широкой торговой площади, и люди здесь такие же цветные. Их фигуры закутаны в яркие тряпки, волосы прикрывают платки и шляпы. Они не любят напекающего голову Солнца. Они не жили на морской глубине, и ей печально от того, что люди добровольно отказываются от поцелуев солнечных лучей. Она замирает у одной из палаток и с интересом наблюдает за покупателями. Это палатка с карамельными леденцами, продавец выплавляет золотых птиц и зверей на деревянных палочках. Его тёмные от загара руки покрыты искрящимися каплями, и Кьёко завороженно наблюдает за ловкой работой пальцев. Когда она была маленькой, у отца никогда не хватало денег на такие сладости. Они могли только наблюдать за тем, как торговец обменивает леденцы на звонкие золотые и серебряные монеты. Кьеко глотала вязкую слюну, но улыбалась. Потому что повода для печали у нее не было. У нее был солнечный свет, прищур синих глаз отца и его теплая рука, держащая её ладошку в своей. Она почти не помнила тех времен. От образа матери остались только длинные черные волосы и море. Они обе проводили почти все свободное время на причале, наблюдая за величественными королевскими фрегатами. Белые паруса раздувал ветер, матросы громко переговаривались между собой, и среди них был её отец. — Вам нравятся сладости? Она вздрагивает от звука чужого голоса, раздавшегося у неё прямо над ухом. Выныривает из пучины собственных воспоминаний, как тонущий человек с трудом поднимается на поверхность. Это золотоволосый охранник принца. Взгляд его светлых глаз с интересом изучает торговца и его волшебных золотых птиц. Она отшатывается в сторону, но ноги опять подводят её. Мужчина подхватывает её у самой земли. Его пальцы вцепляются в тонкую ткань платья, а глаза вдруг полыхают незнакомым Кьеко огнём. Она хрипит что-то невразумительное, отскакивает от него, как от прокаженного. От осознания собственной беспомощности мелко трясутся руки. У неё нет голоса, чтобы подчинить этого человека своей воле и у нее нет хвоста, чтобы утянуть его на тихое дно. Сейчас она всего лишь немой человек, который и с собственными конечностями разобраться не в состоянии. Она резко разворачивается и широкими шагами уходит в противоположную сторону. В голове нервным тиком поёт мысль о бесконечных морских полях, о кружащих вокруг погруженного в воду тела пузырьках и бликах света на хвосте. Ей хочется вернуться. Ей хочется спеть этому человеку песню, которая выдерет его сердце из груди и оставит его подыхать в луже собственной крови. Уже почти позабытое чувство страха, которое испытывала маленькая захлебывающаяся девочка накатывает на неё снова и снова. Из её горла опять вырывается хрип. Кьеко закашливается, чувствуя, как на глазах выступают слёзы. — Вы в порядке? Конечно, она не может убежать. Бесполезные человеческие ноги ни на что не годятся, и она хорошо это понимает. Она упустила свой шанс забрать жизнь этого человека и до сих по не могла понять, что же толкнуло её на подобное сострадание. Она выпрямляет спину и кидает на него взгляд исподлобья. Охранник принца огромный — она едва ли достает ему до плеча. Из-под стекол его очков на нее смотрит беспокойство. Кьеко открывает рот, выдавливая из себя звуки. Каплю за каплей, ощущая чудовищное презрение к собственной слабости. Как выброшенная на сушу рыба хлопает губами, из которых так и не доносится ни единого слова. Только мычание. Но серо-зеленые глаза продолжают наблюдать за ней. Смотрят со всевозможной внимательностью, словно она какой-нибудь интересный экспонат на городской ярмарке. На нее никогда так не смотрели. Она не может понять, как к этому относится.

* * *

Он наблюдает за ней, стараясь избавиться от навязчивого образа мокрых, рассыпанных по подушкам волос. Не получается. Девушка худая и неестественно бледная. Теперь, когда он может рассмотреть ее при солнечном свете, она всё больше и больше напоминает ему ту утащившую его под воду русалку. Куникиде кажется, что это — бред, вызванной последствиями лихорадки, но вот незнакомка скашивает на него взгляд синих глаз, и сомнения растворяются в солёной воде. Он не уверен, хочет ли верить в подобные сказки. Он не уверен, последовала ли она сюда за ним. Когда-то давно, когда он ещё был несмышленым ребенком, ему рассказывали сказки о мстительных духах. Выползающих из темных углов призраках, завывающий под окнами упырях. Детская забава, не больше. Всего лишь очередное развлечение для маленького мальчика, слишком серьезного для своих лет и слишком любящего книги. Умеет ли она читать? Понимает ли она его речь? Способен ли он выразить то чувство, что искрящимися песчинками крутится у него на языке? Незнакомка покачивает головой в такт шагам, и он ступает за ней. След в след, как собачонка на привязи. Ведомая вперёд то ли поводком, то ли слепой собачьей преданностью. Она не скрывает свой шрам. Тонкая ткань платья открывает худые плечи и едва-едва опускается ниже острых коленок. Он отчётливо видит уродливую полоску недавно зажившей у нее на шее и машинально касается пальцами кинжала на поясе. Шрам выглядит неестественно ярким. Он не создан для мягкости ее бледной кожи, и Куникида невольно корит себя за то, что сделал что-то подобное. В голове что-то щелкает и ломается. Скрипит отвратительно громко, и он едва успевает отдернуть тянущуюся к ее прядям руку. Девушка оборачивается на него, смотрит чуть вопросительно. Он не знает о чем она думает: лицо не выражает даже самой слабой эмоцией, а глаза похожи на драгоценные стекляшки. Что русалка делает на земле? Пришла ли она за Принцем? А может, это все плод его больной фантазии, и сам он на самом деле валяется в тесной корабельной каюте, разбрасывая в стороны простыни и подушки. Быть может, она лишь часть волшебного сна. Или кошмара? — Кто вы? — спрашивает он, не надеясь на ответ. Он помнит звучание ее голоса. Как бы не хотелось ему забыть этот звук, эта никому не слышная песнь убаюкивает его, заставляет опустить оружие и вызывает желание преклонить перед ней колени. Незнакомка улыбается. Его сердце бьётся в ее дрожащих пальцах.