Кофейку?

Сижу, пью кофе, анализирую. В чашке осень, в планах зима, в теле весна, а в душе, как всегда, не хватило лета. Ринат Валиуллин «Абонент выключен или находится вне зоны действия сети». Сокджин с шумом выдыхает, непослушными пальцами пряча телефон в задний карман джинсов. Страх накатывает постепенно. От распирающих голову домыслов и предположений виски простреливает пульсирующей болью, и кажется, еще немного и череп разлетится на множество битых осколков. По венам словно течет кислота, от этого прожигающего плоть чувства хочется сорвать с себя кожу. С каждым натужным вдохом в организм поступает убийственная доза отчаяния и бессильной злости, пропитывая каждую клеточку тела; они рвут в клочья декорации постановочной сцены, обнажая перед опухшими глазами действительность как она есть. С момента неловкого прощания поздним февральским утром проходит почти неделя. Неделя безмолвной агонии и душевных метаний. Неделя стыдливых переглядок и скомканных приветствий. Целая неделя, когда Намджун, по всей видимости, решил его избегать всеми возможными и невозможными способами. Упрямо тряхнув головой, рассеивая густой туман скорби, оплетший изнуренный разум подобно щупальцам, Сокджин плотнее запахивает куртку, продолжая идти вперед. Дождь барабанит по крышам, шлепая, словно человек, по лужам, гулкой дробью стучит по листьям и стволам деревьев. Не слышно ничего, кроме мерной, монотонной мелодии ливня: уже второй час все та же унылая песня без слов да шорох плащей и глухой топот спешащих кто куда слушателей. Им всем нет дела. Им холодно, они бегут домой, к теплу, к родным и близким. Они возвращаются туда, где их ждут. Сокджин устремляет пустой взгляд в небо. Однотонное. Грязно-серое. А под ним — чернота, что даже нельзя увидеть падающие капли. Холод пробирается под одежду, наполняет легкие промозглой моросью, в кедах печально хлюпает. Он идет вперед, не задумываясь о направлении, мысленно отсчитывая шаги, чтобы хоть чем-то занять гудящий мозг. Сквозь прикрытые веки настойчиво прорезается назойливый свет неоновых ламп и уличных фонарей, пятнающих асфальт золотистыми кляксами. Перед глазами плывет. Ощущение сродни тому, когда приходишь утром в себя после бурной бессонной ночи кутежа с друзьями и ящиком дешевого алкоголя и пытаешься понять, где ты. Не сказать, чтобы Сокджин был в этом экспертом, но прелести дезориентированного утра, приправленного легкой паникой и страхом от произошедшего накануне, удалось прочувствовать во всем своем ужасающем великолепии. Однако в этот раз все было иначе, и истинную причину своего разбитого состояния он осознает весьма отчетливо. Обойдя пронзающую грозовые тучи высотку, угрюмо светившуюся среди подобных ей кирпичных исполинов, Сокджин сворачивает направо, в нерешительности остановившись перед знакомой многоэтажкой. Сделав глубокий вдох, он резко распахивает глаза, словно выныривая из ледяной воды, принявшей тело в свои влажные объятия. Мир вокруг, окрашенный в стойкий сероватый оттенок с наглухо закупоренными дверями, в которые стучи не стучи — никто не откроет, холодит растревоженное сердце. Тихие шаги по тротуару врываются в хаос, творящийся в голове столь же неожиданно, как и появление Намджуна. Впрочем, это скорее малодушие Сокджина заставило его вздрогнуть и нерешительно отступить, ведь он специально подгадал день и час, когда тот по обыкновению, закончив смену в придорожной забегаловке, возвращается домой. — Джин? Что ты…? Почему ты здесь? Намджун хмурит брови, смаргивая упавшие на глаза промозглые капли, и смотрит. Однако в этот раз в его взгляде нет того тепла, затаенной нежности, которые согревали Сокджина одинокими вечерами, давая пусть и смутную, но надежду. Он пустой и блеклый, как у вытащенной на сушу рыбы. Сокджина охватывает ужас. Впервые за время их дружбы он не знает, что скрывается за смоляной чернотой зрачков, и эта неизвестность сводит его с ума. Будучи по натуре прагматичным человеком, привыкшим постоянно все анализировать, Сокджин научился довольно неплохо читать людей. С Намджуном же это удавалось особенно легко: он носил свое сердце буквально на рукаве. Все его мысли и чувства, вольные и невольные, мгновенно оказывались в поле пристального внимания Сокджина. От Намджуна всегда исходила светлая энергетика, ничем не очерненная — золотистое сияние, такое же мягкое, как зацелованная солнцем карамельная кожа. Сокджин же был одной большой переменной, книгой в яркой, детской обложке, но с глубоким содержанием. Никто не догадывался, что за пестрым фасадом таилась одержимость экзистенциональными романами, любовь к готовке и стремление оставить собственный след на тропе жизни вместо того, чтобы идти привычной, проторенное дорогой. Но именно этого он и добивался: окружающие велись на его внешность, что давало ему неоспоримое преимущество. И лишь Намджун смотрел на него сердцем, а не глазами. Сейчас же между ними будто выросла кирпичная стена, полностью закрывающая обзор, вынуждая идти на ощупь. — Ты не отвечал на мои звонки…. Голос звучит глухо, сливаясь с заунывным свистом прибрежного ветра. — Я был занят. — Настолько, что не нашел время даже ответить на сообщение? От столь явной и откровенной лжи Сокджина накрывает волна разочарования вперемешку с изрядной порцией раздражения. Сделав глубокий вдох, он заставляет себя успокоиться. Намджун делает вид, словно ничего серьезного не случилось, словно весь их мир в одночасье не перевернулся с ног на голову, и это ранит гораздо больнее, чем правда. — Что ты хочешь услышать, Джин? — Что угодно, кроме стандартных отговорок. — Тебе вряд ли этого понравится. Сокджин поджимает губы, с немым вывозов вскидывая подбородок, но оказывается совершенно не готовым к услышанному. — То, что произошло, было ошибкой. Нам не стоило… — Намджун осекается и отводит взгляд, нервно переступая с ноги на ногу. — Мне жаль. Это моя вина. Сокджин делает еще одно удивительное и очень неприятное для себя открытие: оказывается, слова Намджуна могут жалить. Он вздрагивает и отступает назад, чувствуя проступающие на сердце язвы. Ошибка. То, что произошло, было ошибкой. Внезапно слово теряет абстрактность, обретая плоть и кровь. Это точное название, жуткое и грозное, как труп, болтающийся на виселице на рыночной площади. — Тебе жаль? — пораженно выдыхает Сокджин, игнорируя струящиеся по щекам слезы. — Это мне жаль! Как же мне жаль, что я был настолько слеп и глуп, влюбившись в тебя! Раньше он всегда говорил о своих чувствах только в качестве шутки, боясь полностью раскрыться. Ведь когда обнажаешь перед кем-то душу, она, хрупкая и уязвимая, становится легкой мишенью. Сокджин свыкнулся с болью от неразделенной любви, но не был готов усилить ее отказом. Возможно, поэтому его слова никогда не воспринимались всерьез, став чем-то забавным, не стоящим рассмотрения. Теперь же он недвусмысленно кричал о своей любви, тыкая в нее ошарашенное лицо Намджуна, будто нашкодившего щенка. Это единственное, что он способен выдавить из себя в этот момент. «Я люблю тебя». Снова и снова. Пока язык не начинает неметь вместе с внутренностями, когда взгляд Намджуна становится все более тусклым, безжизненным. — Прости меня… Мне, правда, очень жаль. Сокджин замолкает. В какой-то момент его накрывает тишина, он тонет в ней, не в силах издать больше ни звука. Губы Намджуна продолжают шевелиться, но Сокджин не слышит его. Это конец. Он попытался, но ничего не вышло. Наюн как всегда оказалась права. Молча развернувшись, Сокджин отправляется в обратный путь, вяло передвигая ногами. Предательское сердце, вернее то, что от него осталось, до последнего надеется, что Намджун бросится за ним, догонит и схватит, заключив в спасительное кольцо рук. Или запоздало окрикнет, без какой-либо причины, просто произнесет его имя тем особенным тоном, от которого на душе сразу станет легче. Но он ничего не делает. Абсолютно ничего. Просто отпускает, не говоря ни слова. Поэтому Сокджин уходит, не оглянувшись. Пряча за подрагивающими веками потерянный взгляд Хатико, ждущего Хидэсабуро, который никогда уже не вернется к нему. То, что произошло, действительно было ошибкой.