Кофейку?

Они лежат на кровати, плечом к плечу, вслушиваясь в мелодию, льющуюся из динамика телефона. Настала пора одного из тех разговоров, которые именуются «душевными», когда необязательно открывать рот, чтобы быть понятым, потому что сейчас, в эту самую минуту, вырванную у бытия, общение происходит на невидимых глазу материях. Сокджину нравятся подобные моменты единения настолько сильно, насколько он их ненавидит — любит оттого, что они имеют место быть только с Намджуном, и не выносит из-за чувства опустошенности, которое непременно за ними следует. Пустота эта сравнима с незаполненной полостью выпотрошенного трухлявого пня. Она все растет, множась и норовя вытолкнуть сердце наружу, чтобы освободить себе больше пространства. Намджун ворочается, и матрац прогибается под тяжестью тела, из-за чего возникает чувство, что Сокджин медленно проваливается вниз, сантиметр за сантиметром. Так уже происходило в его снах: пьянящее чувство эйфории от полета, когда тело вольной птицей взмывает ввысь, кружа над пушистыми облаками, а после — стремительное падение на землю. Он летит с головокружительной высоты, неуклюже дрыгая руками и ногами в тщетной попытке замедлить скорость, поймать встречные потоки ветра и вновь воспарить к небесам, но впереди лишь твердая поверхность асфальта, с каждой секундой становящаяся все ближе и ближе. Сокджин всегда просыпается за считанные мгновения до встречи, судорожно дыша и царапая пальцами одеяло. Сейчас же его ловит теплая ладонь, которая обвивается вокруг запястья, дарит ощущение защиты, и он медленно выдыхает, отпуская былой страх. Кажется, что реальность расслаивается, а в самом ее эпицентре бьется пульс играющей музыки, расходясь по коже мягкими волнами. Хотя сознание все еще заполнено дурманом, и ему не очень хорошо удается ориентироваться в пространстве и времени, сквозь сковавшую мысли пелену тумана Сокджин отчетливо слышит, как Намджун говорит, что он красивый. Тут же накрывает волной воспоминаний, когда они, маленькие, прячутся от родителей под мягким одеялом в мелкий горошек, и незаметно проваливаются в сон, жмутся друг к другу, как подслеповатые котята. Намджун сворачивается клубком, утыкаясь носом ему в грудь, дышит хрипло и жарко. Почти засыпая, он тихо говорит, что Сокджин — его ангел, такой же прекрасный и несущий свет. По детству им легче давались подобные «признания», возможно, потому что они не ведали законов, по которым функционирует общество, или просто не вкладывали в данные слова глубинного подтекста, не различали полутонов, придававших мыслям иную окраску, стоило о них крепко задуматься. И вот, спустя много лет, Намджун повторяет их вновь, спокойно и бесстрашно, а Сокджин перестает дышать, потрясенный услышанным. Они разговаривают вполголоса, почти шепчут в страхе разрушить царящую вокруг гармонию, как это происходит вновь: ощущение того, что вращение планеты замедляется, покровы времени истончаются, и оно умирает. Воздух внезапно становится густым и липким, словно желе, Сокджин застывает в нем, не в силах пошевелиться. На одно бесконечное мгновение они становятся центром мироздания, путеводным маяком на необъятных просторах галактики. Намджун переворачивается на бок и его рука ложится на щеку. Пальцы движутся нежно, прослеживая линию подбородка, а затем сползают к горлу. Широкая ладонь полностью охватывает его, не оказывая ни малейшего давления, и волна возбуждения разливается по телу от этого собственнического жеста. Сокджин хочет описать свое состояние, хоть как-то выразить ту гамму эмоций, которая снежной лавиной обрушивается на него, но не может вымолвить ни слова. Буквы перекатываются на языке, как разноцветные бусины, перламутровый жемчуг, отшлифованное прибоем стекло. Сознание плывет — вверх по выщербленным ступеням, вдоль белой кромки песчаного берега, сквозь дворцовые залы и осенние леса, через реки и тенистые аллеи, все дальше и глубже — туда, куда его ведут горящие в полутьме глаза. Сокджин чувствует тепло, которое вместе с кровью струится по венам, и думает, как же ему хорошо. Как легко и спокойно. Дело даже не в наркотике — нет, просто Намджун находится рядом. Так происходило всегда, так происходит сейчас и так, наверняка, будет происходить потом. По какой-то непонятной причине от него напрямую зависит настроение и самочувствие Сокджина — вот какую власть он имеет над ним. — Намджун-и… — Сокджин сбивается, когда проворные пальцы заползают за ворот рубашки. Он снова поднимается вверх, все выше и выше, чувствуя кончиками ног ледяной холод мироздания. За плотно сжатыми веками мелькают яркие пятна — вся палитра цветов, от ярко-сиреневого и ультрамаринового до почти белого. — Что? — Прекрати… Намджун не слышит или делает вид, что не понимает просьбы, и ведёт рукой вниз, останавливаясь на груди. — Тебе же нравится. Я чувствую, как бьется твое сердце. Он наклоняется ближе, губы задевают шею, обжигая горячим дыханием. Сокджин задыхается, не в силах выдавить ни звука. — Почему ты это делаешь? — Ты мой друг. Тихий стон покидает в миг ослабевшее тело, когда Намджун утыкается носом во впадинку над левой ключицей и дышит, жадно, глубоко, будто пытается напитать легкие чужим запахом. Сокджин совершенно ошеломлен его действиями. — Именно. С друзьями так себя не ведут. Возникает ощущение, что голову напекло, и он в шаге от получения солнечного удара. Перед глазами пробегает мелкая рябь, как от брошенного в воду камня. Удовольствие переплетается с тревогой: он не хочет питать ложных надежд в то время, как Намджун отравляет его ими. — Тогда я не знаю, что тебе сказать. Прежде чем Сокджин успевает ответить, даже раньше, чем в его голове зарождается возможный вопрос, Намджун оказывается сверху, запуская ладонь в разметавшиеся по подушке волосы. Это приятно — ощущать прикосновения человека, который тебе безмерно дорог, а когда твои чувства болезненно обострены, в особенности. Весь Сокджин, от макушки до пят, концентрируется на неторопливой ласке. Он счастлив. Просто так, без планов на будущее и дальнейших перспектив. Счастлив безотчетной, налетевшей штормовым ветром радостью, как в далеком детстве. Экстази, действительно, делает вещи проще, мягче — наверно, им можно натирать острые углы, и они будут превращаться округлости. — Какого черта мы делаем? — хрипит Намджун, наклоняясь ближе. Странный вопрос. Сокджин отстраненно думает, что правильнее было бы спросить: «Какого черта делаю я?». Не зная, что ответить, он лишь задушено смеется и закрывает глаза, когда Намджун подается вперед. Смотреть на него сейчас — слишком большое искушение, и Сокджин не уверен, что обладает достаточным количеством сил, чтобы не наговорить глупостей, которые непременно все испортят. — Оттолкни меня, Джин-и. Я не… не смогу сам. — Я тоже, — выдыхает Сокджин в приоткрытые губы, а уже в следующую секунду они целуются. В действиях Намджуна нет нежности — только голод и какая-то отчаянная поспешность, словно он пытается опередить бег времени, насытиться до отказа, впитав в себя распластанное под ним тело. Сокджин несдержанно стонет, чувствуя, как сильные руки стекают по талии вниз и требовательно обхватывают бедра. В этот момент в голове громкой петардой взрывается мысль, что они совершают ошибку, нужно остановиться и как следует все обдумать, но Намджун не дает сосредоточиться, атакуя хаотичными поцелуями, от которых перехватывает дыхание. Сопротивление Сокджина, одурманенного искусными ласками, ломается довольно быстро. Поэтому он задвигает волнение подальше, пряча в самые глубокие отсеки разума, и решает довериться случаю, в кои-то веки дать себе возможность побыть наедине с сегодняшней ночью. Он жадно дышит в пахнущую ароматным парфюмом шею, позволяя касаться себя так, как никому и никогда прежде. Смятение отступает, и ему на смену приходит удивительное спокойствие. Сокджину чудится, что он лежит на песчаном берегу, слушая шуршащий рокот прибоя. Годами подавляемая любовь охватывает его с такой силой, точно море заключает в соленые объятия и уносит с собой все дальше от берега, который теперь мелькает неясной смазанной точкой. Они буквально ввинчиваются друг в друга, переплетаются руками и ногами, боясь оторваться, — каждый смутно чувствует, что с ними может случится то, что обычно случается у всех. Сокджин выгибается дугой, стремясь вернуть столько же удовольствия, сколько получает. Смущение, точно капли холодного дождя, упавшие за шиворот, так что сразу хочется съежиться и спрятаться под навес, укутавшись теплым шарфом, растворилось не до конца, но он умело его игнорирует. Под дрожащими губами бьется вздувшаяся вена, вселяя ответный трепет, и он вновь присасывается к увлажнившейся коже, которую пьет маленькими глотками, смакуя солоноватый вкус. В том, что происходит, есть нечто пещерное, дикое, а оттого еще более притягательное. Его глаза широко раскрыты, но вместо белого свода потолка Сокджин видит необъятный звездный купол, который вскоре озаряется яркой вспышкой, как огненный росчерк пролетевшей мимо кометы. Севший голос Намджуна, выстанывающий его имя, становится финальной точкой, завершающим аккордом в отгремевшей симфонии безумия. Дальше — спасительная темнота и временное забвение, которое позже будет развеяно, как злые чары, яркими лучами заново рожденного дня.