Показания

Я ожидал, что он будет выше. Может быть, потому, что когда я встречал людей вроде него, то сидел, загнанный в угол, а они возвышались надо мной или смотрели на меня сверху вниз через окошко в двери. Черт. Или, может, из-за власти, которую он имел надо мной. Но когда я увидел его в джете Его Величества, обездвиженного, то осознал, что соковианец – всего лишь невысокий парень с круглым лицом, и выглядел он так же плохо, как я себя чувствовал. Не такой крутой без своей тонкой красной книжечки, да, сынок? подумал я, но он был таким уставшим и испуганным, что я почти устыдился этой мысли. Я сказал почти, потому что в основном думал о том, как сильно у меня болели лицо, живот и ребра, и как сильно болело и не-болело то, что осталось от моей руки. Электрическое щелк-щелк-щелк, будто она была на месте, но стала призраком и намеревалась укусить меня за шею. Я практически висел на тебе и чувствовал, как ты напрягся, когда поднялся на холм и увидел маленького соковианца и Пантеру, но я знал, что Его Величество больше не желает мне смерти. Кошачьи когти были спрятаны, а свою маску он держал под мышкой. Все в порядке, сказал я, ну или попытался сказать. Не знаю, понял ли ты – в основном изо рта у меня выходила кровь. Наверное, я потерял сознание, потому что в следующем своем воспоминании я лежу на спине и смотрю в небо. Я попробовал поднять голову, но Его Величество положил руку на мое живое плечо и сказал, вольно, сержант Барнс. Капитан Роджерс сейчас подгонит джет поближе, сказал он. Мне жаль, сказал я. Я имел в виду, что сожалею о произошедшем с ним и его отцом, и о драке, и обо всем, что случилось, но он покачал головой. Это я должен извиниться, сказал он. Я позволил своему гневу заслонить рассудок; я знаю, что ты не убивал моего отца. Зато убил его отца, сказал я. Речь шла о Старке, и Его Величество перевел взгляд с меня куда-то еще. Наверное, на бункер, потому что он долгое время молчал. Да, сказал он, ты убил его. Но это не означает, что ты тоже заслуживаешь смерти. Это уж точно, сказал я, и он засмеялся. Я тоже попытался засмеяться, но в итоге только закашлял кровью его кошачий костюм. Потом пришел ты с таким выражением лица, будто не джет подгонял, а шутки ради жевал лимоны – по нему я понял, насколько плохо выгляжу – и без лишних слов взял меня на руки, словно обморочную девицу. Я подумал было о том, чтобы начать сопротивляться и пойти самому, но я так чудовищно устал, и, как бы глупо это ни прозвучало, ты пах домом. Кровью, грязью и немытым телом в том месте на шее, где волосы истончаются в мягкий пушок; этот запах накрыл меня с головой, и, Боже, я ведь всего лишь человек. Я закрыл глаза и, наплевав на все, что обо мне могли подумать, уткнулся лицом в твой воротник и глубоко вдохнул. Подумал, убью его позже, и наконец расслабил все те мышцы в своем теле, которые оставались напряженными с тех пор, как я сошел на берег в Сингапуре. С тех пор, как я ушел под воду в Вашингтоне. Со стремительного падения в 1945. С артобстрела в 1943. С 1941, здравствуйте, сержант Джеймс Бьюкенен Барнс, настоящим вы призываетесь в ряды Вооруженных сил сраных Соединенных Штатов. Я подумал, что скучаю по маме, и закрыл глаза ладонью. Все хорошо, Бак, все будет в порядке, сказал ты. Я ответил: конечно. И это последнее, что я помню перед пробуждением на этой койке. Было мило с твоей стороны положить рядом мой блокнот и прикрыть обрубок, хотя второе наверняка было сделано из соображений безопасности, потому что он не прекращал искрить. По-прежнему чертовски не-вполне-болит, и хуже всего, что я ощущаю движение воздуха там, где не чувствовал его раньше. Ощущаю, как он холодит мои внутренности, будто кто-то вскрыл меня для проведения операции и дышит в отверстие. Наверное, чтобы обеспечить руке такую чувствительность, им пришлось присоединить ее к спинному или головному мозгу, и, блядь, это не то, о чем хочется думать, когда ты в тысячах миль от ближайшего медицинского чего угодно. Не знаю, куда мы направляемся или сколько пробудем в джете. Может, останемся в нем навсегда. Понятия не имею, могут ли два беглеца вроде нас где-нибудь приземлиться. Черт, возможно, где бы я ни сошел на землю, меня тут же объявят оружием массового поражения. Может этот твой чудной джет преодолеть атмосферу? Я бы не удивился. Не хочешь основать киббуц [1] на луне, милый? Только ты и я? Твои друзья могли бы навещать нас весной, когда расцветают кратеры. Черт. Не обращай внимания. По-моему, эта штука отравляет тяжелыми металлами мою кровеносную систему. Конечно, я должен бы спать, но у меня перед глазами до сих пор стоит то, что произошло внизу. Вот мы в бункере, вот я произношу слова, но будто смотрю на свою оболочку на сцене, а сам сижу далеко в зрительном зале. Какая-то часть меня знала, что случится, как только мы увидели мертвых Солдат – соковианец не стал бы заманивать нас сюда ради кучки опустевших аквариумов и монолога в духе Доктора Смерть. Резервуары представляли собой печальное зрелище. Поверь, я испытал огромное облегчение оттого, что мне не пришлось сражаться с ними, не пришлось больше убивать, но в каком-то смысле они были единственной кровной родней, которая у меня оставалась, и сам я запросто мог оказаться на их месте. Мне просто повезло. Не могу перестать думать о том, что, если бы мы добрались сюда раньше, я мог бы вывести их наружу, в холод и зыбкий солнечный свет, взять их лица в ладони и растопить в них лед, показать им, как стать людьми, так же, как я сам стал человеком. Это была не их вина. Их сделали такими силой, как бойцовых собак, и, как бойцовые собаки, они не были в ответе за это. Хотел бы я, чтобы они остались в живых. Хотел бы спасти их. Просто чтобы сохранить несколько жизней, Боже, я страшно устал от всех этих смертей. Суть в том, что я знал: мне не суждено выбраться оттуда невредимым. А когда лежал на полу, то подумал, бедный Старк. Бедный, бедный человек. Я чувствовал себя ужасно и чувствую до сих пор. Выражение его лица, когда он увидел ту запись, Боже, никто не должен смотреть так, как он тогда. Пока мы дрались, я хотел одного: вырубить его и бежать, бежать без оглядки, но когда я упал, то подумал, что ты убьешь его. Думал, что мне придется ползти туда и оттаскивать тебя, будто на дворе снова 1938. Будь у меня оружие, я бы, наверное, выстрелил в вас обоих, просто чтобы ты прекратил. Он твой друг, думал я, он твой друг. Перестань, мать твою. Он твой друг. Слава Богу, что ты остановился сам – честно говоря, я не уверен, что смог бы тебя заставить. И, милый, точно тебе говорю, ты бы жалел об этом до конца жизни. Я слышу, как ты ходишь где-то поблизости, поэтому прекращаю мучить бумагу. Думаю, слух у тебя не хуже моего, и ты знаешь, что я проснулся, но сейчас я снова лягу спать, и мы оба притворимся, что ничего не произошло. А если ты захочешь подойти и посмотреть на меня еще немного, то я не против.

***

О Боже. Мы садимся. Слушай сюда, безмозглый ты сукин сын, даже если ты вздумаешь забыть всю остальную свою жалкую жизнь, не смей забывать это. Baruch Hashem [2]. Вот тебе и киббуц. В Ваканде ты, будучи ошибкой природы и предателем своей страны, получаешь хижину и ворчливую домовладелицу в придачу. Ты в смысле я. Ты, который Стив Роджерс, уже улетел на своем суперджете в одиночку громить плавучую тюрьму и даже не попрощался. Возможно, потому, что прекрасно знал, как я начну орать, когда ты притащишь свою задницу обратно в Ваканду. Посмотришь, пущу ли я тебя в свою хижину. Можешь спать снаружи вместе с чертовыми козами. Я забегаю вперед. Когда люк открылся, первым делом они уложили меня на парящие в воздухе носилки, словно сошедшие со страниц романов Жюля Верна, хотя я сказал, что могу идти сам. Наверное, это оказалось к лучшему, потому что даже лежа я пялился по сторонам с открытым ртом, как кретин, глазел на здания, людей и штуки, которые про себя называл космическими кораблями, хотя вряд ли это были они. Земные корабли? Они выглядели вырезанными из камня и были красивы той смертоносной красотой, какая свойственна глубоководным рыбам. Боже, наверное, я мог бы смотреть на них вечно и не устал бы. Где-то вдалеке играла музыка и пели люди; я не мог различить слова, но слышал размеренный бой барабанов и на мгновение позабыл о страхе. Потом мы начали спускаться под землю, и мое сердце забилось вдвое быстрее, потому что там пахло влажным камнем, солью и металлом, и мой мозг не мог определиться, психовал я из-за воспоминаний о войне, или о бункере в России, или об уродце. Затем в поле зрения появилось что-то похожее на лабораторное оборудование, и мозг остановился на последнем варианте. Я даже не замечал твоего присутствия, пока ты не сказал, спокойно, Бак, и не сжал мое плечо. В это же время девочка – на вид не старше Бекки, когда меня призвали – окинула меня взглядом, щелкнула пальцами нескольким людям в белом и сказала, кислород! Потом она развернула повязку на моей руке и принялась ругаться как сапожник. Честно говоря, это помогло лучше, чем кислород. Какого хрена, сказала она, какого, блядь, хрена, а потом подошел Его Величество, и она продолжила ругаться, только уже на своем языке. Это варварство, сказала она, глазам не верю, храни нас Баст, я думаю, это идет прямиком к его сердцу. Ну а чего ты ожидала, ответил Его Величество. Я вас понимаю, сказал я, и они оба посмотрели на меня с изумлением. Ты тоже был в шоке – думаю, тебе ни разу не доводилось слышать, как я говорю на каком-то другом языке кроме английского и идиша. Простите, сказал я, но если вы не хотите, чтобы я знал, о чем речь, то вам стоит выбрать что-то другое. Ты знаешь исикоса, медленно проговорила она. Думаю, да, сказал я. На скольких языках ты говоришь, спросила она. Я сказал, я не знаю. Ладно, сказала она. Ладно. Наверное, из всех присутствующих я один не удивился тому, как быстро прекратилось действие всех обезболивающих, которые мне дали, даже тех, что были предназначены для существ вроде нас. Все нормально, сказал я, продолжайте. Тогда девочка объяснила мне, что она собирается сделать и насколько больно это может оказаться, и сказала, что если я захочу, они могут попробовать наркоз, но я не хотел. Вскоре я был готов пожалеть о своем отказе, потому что едва мог выносить боль, жар и эту пульсирующую неправильность. Ты, в свою очередь, оставался рядом, напряженный как пружина, молчал и этим нервировал меня еще больше. Слава Богу, Его Величество заметил, что вот-вот произойдет катастрофа, и отвел тебя подальше, показывая что-то. Девочка, похоже, испытала такое же облегчение, как и я, а потом сказала, эй, все хорошо. Кстати, меня зовут Шури. Джеймс, сказал я, или Баки, если тебе так больше нравится. Я знаю, кто вы, сержант Барнс, сказала она, я читала книгу о вас. Пытаясь справиться с бегущими по коже мурашками и стиснув зубы, причем только наполовину от боли, я сказал, да? И как, понравилось? Так себе, сказала она, книга была на английском. Не знаю почему, но тут я рассмеялся, и это немного приглушило боль. Она сказала, Гэбриел Джонс, который написал ее, утверждал, что ты вечно рассказывал всякие истории. Джонси, спросил я, Джонси написал про меня книгу? Потом я добавил, да, пожалуй, так и было. Окей, сказала она, тогда расскажи мне историю. Это явно была попытка отвлечь меня от мыслей о том, что она и ее хорошенькая ассистентка делали, ковыряясь в моем плече и, судя по запаху, сваривая что-то металлическое внутри, но к тому моменту мне уже было все равно. Я учуял еще и кровь с гноем, и понимал, что чем сильнее сконцентрируюсь на рассказе, тем меньше вероятность, что меня стошнит. Конечно, ответил я, хорошо, и рассказал ей о раби Акиве и раби Элиэзере, раби Йонатане и даже о раби из волшебной страны Эргец. Когда у меня закончились истории о раби, я рассказал ей про Хони и Илию, Ноя и Иосифа, а когда мой голос зазвучал словно скрежет танковой гусеницы, я добрался до любимой истории Бекки, про Моисея и Мириам. Я рассказывал ей о том, как Моисей выводил израильтян из Египта, и когда дошел до части про расступающиеся воды, Шури воскликнула, совсем как Железнобокий! Что еще за Железнобокий, сказал я. Тогда Шури рассказала мне историю, которая начинается так. Давным-давно жила на свете женщина, которая носила свою маленькую дочь на спине, пока работала в поле. Когда же девочка немного подросла, женщина стала укладывать ее спать под деревом и продолжала работать. Однажды с небес спустился орел, схватил девочку и улетел; ее мать попыталась догнать орла, но не поспела за ним, и такие ее охватили гнев и печаль, что она сказала: я не умру, пока снова не увижу свою дочь. Тем временем девочка боролась и вертелась, пока орел не ослабил хватку и не уронил ее на землю во владениях каннибалов, у каждого из которых была только одна нога. (А что насчет каннибалов с двумя ногами, сказал я, и Шури велела мне заткнуться.) Каннибалы посмотрели на девочку с ее двумя красивыми ногами и решили принести ее в свою деревню, чтобы любоваться. Вождь каннибалов увидел, что она бегает быстрее, танцует красивее и охотится лучше любого из них, и решил взять ее в жены, когда девочка подрастет. Она подросла, и он взял ее в жены, и у них родилось много детей, но у каждого было по две ноги. А когда ее дети выросли и нашли себе мужей и жен среди каннибалов, то и у них родились дети с двумя ногами. Но каннибалы с одной ногой все больше и больше им завидовали и начали поговаривать, что если они съедят двуногих, то, может, у них вырастет вторая нога, и девочка, которая теперь была взрослой женщиной, по-настоящему испугалась. Она испугалась так сильно, что ее матери приснился сон об этом, и та проснулась со словами: моя дочь жива, и я рожу сына, который спасет ее. К тому времени ей было лет сто, и все принялись потешаться над ней, но вскоре у нее действительно родился сын, и люди перестали смеяться, потому что этот сын был не вполне человеком. Он вырос на десять лет за десять дней, и только половина его тела была из крови и плоти, как у обычных людей, а вторая половина была из железа – наверное, буквально, поэтому его и прозвали Железнобоким. Мать рассказала ему о сестре, и Железнобокий, будучи добрым, отважным и, может, немного глупым, тут же отправился за ней. Он шел, и шел, и шел, и оказался на берегу такой широкой и глубокой реки, что не мог пересечь ее, поэтому ударил ладонью по воде и сказал, у меня нет сестры, Братец Река, дай мне пройти! и вода расступилась. За рекой находилась деревня каннибалов, и Железнобокий проскользнул в хижину вождя, где увидел свою сестру, которая вместе с детьми и внуками пряталась от каннибалов. Я твой брат и пришел спасти тебя! сказал Железнобокий. Он забрал их с собой, и они все сбежали. Каннибалы кинулись в погоню, но у каждого из них была только одна нога, и они двигались слишком медленно. Железнобокий со своими двуногими спутниками добрался до берега, ударил по нему и сказал, сестра со мной, Братец Река, наполни свои берега! И когда каннибалы попытались пересечь реку, то утонули, а Железнобокий с сестрой, ее детьми и внуками отправился домой. Я хотел было поблагодарить Шури и сказать ей, что история мне понравилась, но тут внутри моей руки что-то произошло, и хуже этого было только потерять ее в первый раз. Наверное, я начал кричать, потому что следующее, что я помню – ты удерживаешь меня на месте, и, милый, я рефлекторно чуть не сломал тебе обе руки. Но все же был рад, что ты это сделал – я так сильно корчился от боли, что перевернул поднос для инструментов, да с таким лязгом, будто наступил конец света. Не будь тебя рядом, я мог бы навредить кому-нибудь. Всю левую сторону моего тела будто окунули в лаву; казалось, это длилось часами, но на деле наверняка прошла минута или две, прежде чем они добрались до того, что сыграло злую шутку с моим спинным мозгом, и отключили это. Я исходил потом, рыдал и, наверное, прокусил себе что-то, потому что чувствовал вкус крови во рту; хорошо, что я потерял всякое достоинство десятки лет назад. Ты по-прежнему держал меня, словно забыл отпустить, так что я повернул голову, прижался лбом к нежной коже твоего запястья и какое-то время просто дышал. Я сосредоточился на этом, пока они заканчивали и накладывали повязку, и не двигался, пока Шури не сказала, мне жаль, сержант Барнс, понадобится операция, на этом пока все. Я повернул голову и сказал, милая, так хорошо со мной не обращались за все семьдесят лет, тебе не за что извиняться. Хижина, где меня поселили, как только я доказал, что могу устоять на ногах, оказалась вполне уютной. Стоит на отшибе, и это хорошо – даже если я проснусь с криками, то единственным человеком, которого они выведут из себя, станет моя домовладелица Мовейнду, и вряд ли ее мнение обо мне может стать еще хуже. С одной стороны нас окружает река, с другой – лес, а от опушки леса до Башни Пантеры в городе минут десять ходьбы. Шури сказала, что стража теперь знает меня в лицо, и я могу свободно наведываться в королевские сады, когда пожелаю. Возможно, она не имела в виду посреди ночи, но я не могу уснуть от беспокойства, даже несмотря на тихое журчание реки, шелест ветра в лесу и собственную усталость. Поэтому сейчас я отправлюсь туда и буду ждать твоего возвращения из этой тюрьмы. Точнее, притворюсь, что жду вовсе не тебя, а потом устрою тебе разнос. Кто-то ведь должен.

***

Хорошо, что я пришел в сады тогда, когда пришел, потому что вскоре после этого увидел приземлявшийся джет. Хотя может, прошло и больше времени, чем я подумал сперва – оказалось, что здесь есть особый сад, куда нужно приходить ночью, и он совсем не похож на другие сады. Думаю, я мог бы провести там целую неделю и едва заметить это. В любом случае, подъем с самых нижних этажей, где находился я, на самые верхние, стал той еще пробежкой. Шури или кто-то еще явно проинструктировал стражниц, потому что те из них, что попадались мне по пути, указывали направо или налево, смеялись и говорили, сюда, колонизатор! в эту сторону, белый! и без них я бы точно потерялся. Я подоспел как раз вовремя, чтобы заметить, как ты свернул в один из коридоров, помогая идти этой девочке, Максимофф. Потом я повернулся и увидел, как прямо рядом со мной по трапу спустился Уилсон. Выглядел он при этом так, будто дважды побывал на пороге смерти. О черт, Уилсон, сказал я, будто мы были старыми друзьями, а потом бездумно протянул руку и повернул его голову. И вздрогнул, отчасти потому, что прикоснулся без разрешения, отчасти из-за его состояния. Это могло произойти и в драке, но думаю, я в состоянии отличить побои. Уилсон странно посмотрел на меня и сказал, ты бы видел того парня. Я сказал, надеюсь, ты его по стенке размазал, и он ответил: что-то вроде того. Когда он улыбнулся, я заметил у него на зубах кровь. Oy gevult [3], с чувством сказал я, и брови Уилсона взлетели до самой макушки. Он спросил, эй, парень, ты еврей? Да, сказал я. Он ответил, я тоже. Ты, в свою очередь, до смерти напугал меня, когда подошел сзади и сказал: Сэм, ты мне никогда об этом не говорил! Да, сказал Уилсон, у моей родни по отцовской линии долгая история, может, вы даже были знакомы. Да ладно, сказал я, откуда ты? Из Гарлема, ответил он. Черт, но я и правда помнил. Я помнил черных евреев из Гарлема, и это были хорошие люди, ты мог бы дожить до ста лет, но не найти людей лучше. Я сказал, охренеть. Ты сказал, это уж точно, эй, Бак, мы ведь со многими из них были знакомы. Сэм, может, мы знали твоего дедушку. Возможно, я целовался с его дедушкой, сказал я, а ты воскликнул, Баки! Уилсон рассмеялся, и как же приятно было это слышать. Эта девочка, Максимофф, она в порядке? спросил я. Думаю, да, ответил ты, она крепкий орешек. Хорошо, сказал я, и начал орать. Я начал на английском ради Уилсона, потом перешел на идиш, потому что мне так было удобно, а потом на исикоса, чтобы было понятно всем остальным. К тому времени, когда я закончил, все обитатели дворца наверняка были в курсе, что я сыт по горло твоими выходками, но мне было плевать. Думаю, я припомнил тебе каждый идиотский поступок начиная с 1943, а когда они закончились, прошелся до самого 1926, когда ты сжимал свои тощие кулачки, потому что какой-то хамоватый ирландец доставал зеленщика мистера Перлманна из-за выходных по субботам. Гребаная тюрьма, сказал я, выдыхаясь, и ты даже не позаботился о том, чтобы захватить с собой коммуникатор. Я сломал свой в бою, сказал ты, а я ответил, конечно, а спуститься в лабораторию и попросить новый у этой девочки-вундеркинда было нельзя! Ты закончил? спросил ты, и я думал поорать еще немного, но ты стремительно краснел, а у меня уже болело горло, так что я сказал, да, закончил. Нет, давай дальше, сказал Уилсон, назови его мучеником еще раз, это моя любимая часть. Не могу, сказал я, он думает, что это комплимент. И какое-то мгновение ты выглядел таким счастливым, что я испугался до смерти. Нет, подумал я, перестань, остановись, ты не можешь быть таким счастливым, иначе будет только больнее, когда у тебя все это отнимут, о, пожалуйста, милый, пожалуйста. И когда я поймал себя на этой мысли, мне стало так плохо, что я подумал, сейчас упаду на пол и умру на месте. Наверное, тогда я и решил, как поступлю дальше, и это отразилось на моем лице, потому что ты спросил, эй, Бак, ты в порядке? Черт, просто иди сюда, сказал я и обнял тебя впервые за боюсь даже представить сколько времени. Ты сжал меня в объятьях так крепко, что, казалось, пытаешься сломать мне спину, и я это хорошенько прочувствовал. Даже когда я издал глухой болезненный стон, ты не отпустил. Я ощущал, как твое дыхание смешивается с моим, и от этого все внутренности скручивались, словно охваченные пламенем. Прости, Бак, сказал ты едва слышно. Иди к черту, не говори этого, сказал я. Ты понятия не имеешь, за что просишь прощения, сказал я. Прости за то, что случилось с твоей рукой, сказал ты, и за то, что я преследовал тебя, и за то, что разгромил твою квартиру, и за то, что тебя арестовали, и за то, что не нашел тебя раньше, и не помог, и не дотянулся до твоей руки, и... Ладно, чемпион, перебил я. Ладно. Ээ, ребята, король здесь, сказал Уилсон, может, оставите немного места для святого духа? Оказалось, что Его Величеству нужен был только ты, поэтому я повернулся к Уилсону и спросил: тебе нужна медицинская помощь? Черт, нет, сказал Уилсон. Я спросил, думаешь, сможешь уснуть? Дурацкий вопрос, ответил он. Ладно, сказал я, хочешь взглянуть на ночной сад? Я видел, что он хочет спросить о моей руке, и о том, что происходит, и о том, что будет дальше, но еще видел, как до него постепенно начало доходить, что глупо обращаться с этим ко мне. А когда мы с ним начали спускаться, он просто открыл рот и глазел, как ребенок, на стены, предметы искусства и женщин-стражей. Зрелище было забавное, поэтому я промолчал. В саду я показал ему люминесцентные цветы, хищные растения, похожие на глубоководных рыб, светящихся червяков, что прятались под листьями, и фонари, которые, как успела рассказать мне стоявшая у ворот Намари, освещались биогазом; в саду специально хоронят умерших, и по мере того, как их тела разлагаются, выделяется газ, который и питает лампы. Ничто здесь не пропадает впустую, даже люди. Наверное, это звучит как метафора, но на самом деле так и есть. Когда мы снова подошли к воротам, Намари оперлась на свое копье и сказала, molo, umlungu [4], так быстро? Это твой парень? Что она сказала, спросил Уилсон. Она поинтересовалась, встречаемся ли мы, ответил я. Как сказать, что будь это так, тебе бы крупно повезло, спросил Уилсон, и я перевел ей. Намари подмигнула ему и ущипнула, когда мы проходили мимо. Уилсон взвыл, но выглядел польщенным. Когда мы отошли подальше, Уилсон сказал, черт, надо было объяснить ей, что ты уже занят тем высоким белым парнем, так было бы веселее. Я сказал: что? И Уилсон сказал: что? Cтив не такой, сказал я, он не... И тут я закрыл рот. О, сказал Уилсон, так вот оно что. Ты идиот. Я знаю, согласился я. Нет, я имею в виду, что ты идиот, сказал Уилсон, он любит тебя, чувак, он для тебя что угодно сделает... Да, сказал я. В этом и проблема. Ты считаешь, что это баг, а по-моему, это фича, сказал Уилсон. Давай, чувак, пойдем узнаем, закончил ли Стив разговаривать с Т’Чаллой. Может, к тому времени, как мы доберемся до верхних этажей, уже рассветет. Не знаю, как ты, а я умираю с голоду. Тебя мы не нашли, но когда поднялись на самую вершину башни, Уилсон оказался прав; солнце вот-вот должно было взойти над горизонтом, а исчерченное облаками небо окрасилось в розовый и золотой, и какой же оттуда открывался вид. Должно быть, королевская башня была выше других зданий, и мы могли видеть, как просыпается далеко внизу расстилающийся, будто лоскутное одеяло, город, и все, что за ним. Возможно, оттуда виднелся только маленький кусочек, но мне казалось, что целая страна простирается перед нами в каждом из направлений, все дальше и дальше, бесконечно. Вау, сказал Уилсон. Да, сказал я. И мы просто смотрели на всю эту зелень какое-то время. Потом Уилсон спросил, эй, ты помнишь моде ани [5]? Охренеть, помню ли я моде ани, сказал я. По-твоему, я на гоя похож? Конечно, я помню моде ани. Ты ведь понятия не имеешь, да? сказал Уилсон. Ни малейшего, ответил я, но если ты начнешь, я продолжу. Не знаю, помню ли я моде ани, сказал Уилсон. О, отлично, сказал я, зачем тогда вообще было заводить об этом речь, умник. И Уилсон ответил: кажется, сегодня подходящий день, чтобы побыть благодарным. Аминь, брат, сказал я. А-блядь-минь В конце концов мы справились.

***

Сегодня я узнал, что нахожусь в Ваканде не для того, чтобы почивать на лаврах. Мовейнду хочет, чтобы я занимался делом, и слава Богу. Каким делом, спросил я, когда поздним утром она пришла, хлопнула в ладоши у меня над ухом и закричала, просыпайся, umlungu! Присматривать за животными, ответила она. За какими животными, поинтересовался я сонно; после того, как Уилсон отправился за вторым завтраком, я успел поспать часа три. В основном за козами, сказала она. Козы! Это было приятно слышать: если я чему и научился в Монголии, так это пасти коз. Я испытал огромное облегчение при мысли, что мне не придется выставлять себя на посмешище перед этой устрашающей вакандской старухой. Во-первых, я ошибочно полагал, что все козы похожи друг на друга. Они небольшие, покрыты шерстью и отличаются не столько дурным нравом, сколько количеством приходящих им в голову дурацких идей, а еще неумением контролировать свои порывы. Сегодня я узнал, что вакандские козы не похожи на монгольских. Монгольские козы напоминают лохматых собачек, но в Ваканде козы высокие и стройные, как гепарды, и издают этот жуткий монотонный звук, который будет преследовать меня в кошмарах до конца моей неестественно долгой жизни – так, наверное, звучит для уток конец света. Они огромные и исполненные достоинства; единственное, что роднит их с монгольскими козами, это их поразительная тупость. В частности, у альфа-самки была привычка просовывать голову через ограду и застревать в ней рогами, потому что она не обладала ни пространственным мышлением, ни большими пальцами, которые могли бы решить проблему. Конечно же, после этого она просто стояла и громко блеяла. Мовейнду уже пыталась укрепить ограду так, чтобы избежать этого, но против альфа-самки такая мера не слишком помогла. Я с тобой разберусь, сказал я ей мрачно и, пока Мовейнду не видела, привязал большую палку к рогам, чтобы альфа-самка не могла просунуть голову через ограду. Когда Мовейнду заметила это, то посмотрела на меня, потом на козу, потом опять на меня и проворчала что-то вроде: ладно, пойдет. Вот и вся благодарность, которая мне досталась, прежде чем она познакомила меня с другими животными. Которыми, на секундочку, оказались носороги. Носороги выглядят как существа, которые должны были исчезнуть с лица земли; как существа, которые бродили вокруг, когда человек жил в пещерах, ел сырое мясо и еще не изобрел штаны – вот первая мысль, что пришла мне в голову, когда я впервые их увидел, и несколько секунд я просто не мог поверить своим глазам. А вторая была: Бегемот. Я знаю, что по земле ходят существа и побольше, а те, что плавают в море, бывают и вовсе огромными, но я чувствовал себя совсем крошечным, когда носорог смотрел на меня через разделявшую нас хлипкую изгородь. Если бы он захотел выйти наружу, то просто сделал бы это. Ради всего святого, у коз и то были загоны покрепче. А невысокая старенькая Мовейнду взобралась по переплетенным прутьям так резво, словно ей не страшны были ни изгородь, ни носороги, и сказала, давай, иди сюда. Что остается делать мужчине в такой ситуации, я тебя спрашиваю. Когда бабушка смотрит на тебя вот так и говорит тебе перелезть через изгородь, чтобы познакомиться с носорогом, ты перелезаешь через чертову изгородь. Мовейнду положила руку ему на бок, и я сделал то же самое, пока не успел убедить себя в том, что это плохая идея, а потом сказал, ох. Я бы хотел сравнить с чем-нибудь это ощущение, но на самом деле прикосновение к носорогу ни на что не походило. Было тепло. Конечно, тепло, раз он несколько часов простоял на солнцепеке, но это ощущение зацепило меня, словно крючок где-то под ребрами, потянуло вперед, и я прильнул к носорогу щекой. Я почувствовал, как бьется его огромное сердце, и вспомнил о Литве и мертвом поезде в лесу. Вспомнил о том, что хотел услышать, когда лежал там и прислушивался. Когда я открыл глаза и посмотрел на Мовейнду, на ее лице было написано, что желания сунуть меня головой в реку у нее несколько поубавилось. А теперь чем займемся, спросил я. Сегодня день купания, ответила она, мы поведем их к озеру. Ладно, сказал я, но что значит поведем? Я пытаюсь сказать, что сегодня прокатился верхом на носороге. Если честно, это почти стоило отстреленной руки. Хотел бы я, чтобы ты был здесь, и я мог рассказать тебе. Наверное, теперь ты знаешь, но смысл ведь не в этом. Где же ты, милый?

***

Этим утром я удивился, когда встал с рассветом, но обнаружил, что Мовейнду уже отправилась к козам. Разве ты не пойдешь на коронацию, спросил я. Церемония очень длинная и очень скучная, ответила она, а если нет, я не хочу смотреть на чьи-то кишки еще до полудня. Что за хрень вы называете коронацией, спросил я. Вызов не бросали три сотни лет, сказала она, я шучу. Но я подумал, может, она и не шутила. Наступил палящий полдень, и с непривычки меня начало пошатывать, так что Мовейнду велела мне проваливать – она, мол, не намерена держать мне волосы, если я получу солнечный удар и начну блевать. Намари не было у ворот, но, наверное, она предупредила свою подругу, потому что новая стражница сказала мне, что все американцы ушли на рынок. Я думал, что найду там тебя, но вместо этого обнаружил всех остальных: Уилсона, Максимофф и еще двоих, чьи имена я сперва не мог вспомнить. Мы снова по очереди представились, но все, кроме Уилсона, вели себя настороженно. Как твоя рука, чувак, спросил Уилсон. Я ответил, нормально, и после этого все расслабились, будто Уилсон заменял им барометр. Бартон и Лэнг тоже были потрепанными, но Максимофф выглядела едва ли не хуже, хотя на ней не было ни следа побоев. Слава Богу, Бекка никогда не попадала в такие серьезные передряги, как тюрьма, но пусть никто не говорит, что я не могу развеселить девушку даже в свои худшие дни. Пока мы бродили по рынку, я влез в свою гейскую шкуру, изменил походку на более изящную и флиртовал с Бартоном, который сразу раскусил меня и принялся очень мило флиртовать в ответ. В конце концов я поднес огромные, унизанные бусинами серьги к ушам, посмотрел на нее и спросил: мне не идет этот цвет? И она чудесно рассмеялась. Моей баббе они бы понравились, сказал я на соковианском. Моя баббе сожгла бы их, ответила она. Потом спросила, ты не... Нет, сказал я, во мне течет смешанная кровь, но не та. У них здесь нет шулов, сказала она. И не могло быть – границы закрыты, ответил я. Я просто хотела послушать кадиш, объяснила она; первый йорцайт[6] моего брата был в прошлом месяце. О, милая, сказал я, мне так жаль. Забавно, сказала она, я его терпеть не могла, когда была маленькой. Кадиш. Но мама как-то сказала мне, что и слепые должны благословлять луну. Слепые! Хотя ты просишь благословения, когда видишь ее. Она сказала мне, что для этого и нужен кадиш. Ты прославляешь чудо, хотя не можешь увидеть его. Да, сказал я. Что правда, то правда. Знаешь, сказала она, думаю, я все-таки куплю их, этот цвет мне идет. Она надела серьги и отбросила волосы, и выглядела в этот момент настолько человечно, насколько это возможно для таких, как мы – что значит, не очень. Но она выглядела лучше, чем раньше. И я яростно подумал: хорошо. Хорошо.

***

Во дворце какой-то переполох. Мовейнду не знает, что происходит, а стражи у реки велели нам оставаться на месте. Мне это не нравится. Животные тоже неспокойны. Надеюсь, что не обнаружу тебя в гуще событий.

***

На равнинах развернулась битва. Ее можно увидеть отсюда, если забраться на крышу хижины Мовейнду. Стражи у реки сказали, что кто-то предъявил права на трон и все будет в порядке, но я слышал разговоры о том, что король мертв. Черт. Если Его Величество мертв, то что же будет дальше. Дочь Мовейнду с мужем и тремя сыновьями пришли сюда, когда все началось. Никому не хочется в одиночестве слушать звуки, которые доносятся с равнин. Мальчики боятся меня, и я их не виню. У Мовейнду есть большое копье из вибраниума – наверное, для защиты от львов. Я взял его и решил оставаться снаружи до тех пор, пока не уверюсь, что все в безопасности. Чувствую себя ужасно из-за таких мыслей, но когда стражи у реки сказали, что началась гражданская война, первым делом я подумал, хорошо, что это не за мной. Черт.

***

Слава Богу, Т'Чалла жив. Слава Богу. Некоторые погибли в битве, но он и его семья целы. Уилсон, Максимофф, Бартон и Лэнг в порядке, но тебя по-прежнему нигде не видно, и, кажется, никто точно не знает, где ты. Думаю, он на какой-то миссии, сказала Шури. Отлично. Миссия. Когда ты собирался сообщить мне об этом, сукин ты сын. Если тебя убьют, я найду тебя и достану из могилы, а потом убью сам. Раз уж ты не был здесь и не мог остановить меня, я рассказал Шури о своих планах, и она их одобрила. Сказала, что ее люди разработают программу погружения в крио, и она все подготовит. Но ты не думаешь, что капитан Роджерс разозлится, спросила она. О, не волнуйся, ответил я. Это его выдающаяся черта. Ты всегда можешь рассчитывать, что Стив разозлится.

***

Прогулялся с Мовейнду сегодня вечером. Ее семья по-прежнему здесь. Думаю, она заметила, что я держу все в себе, и когда мы подошли к лесу, где ее внуки играли с друзьями из деревни, она сказала: тебе нужно ударить дерево или что-то еще, давай. Я не буду бить дерево, ответил я, чем бедное дерево это заслужило? Поэтому мы просто пошли дальше. В лесу играли дети. Мы ходили туда-сюда вдоль опушки, пока мои мышцы не расслабились и я не вздохнул свободнее, пока мне не перестало казаться, что я задыхаюсь. Я слушал, как дети распевают: мама, яблоко, оконце, солнце садится, мама, солнце! И дышал. Вот что я делала во время родов, сказала Мовейнду. Повитухи сказали мне ходить, поэтому я ходила. Наверное, прошла мили четыре, прежде чем она родилась. Удивительно, что борозду после себя не оставила. Моей матери посоветовали то же самое, сказал я. Она делала так, когда рожала меня, и собиралась повторить с Беккой, но та вышла слишком быстро. Твоя мать, спросила Мовейнду, она американка? Была, сказал я. Нет, она... и я рассмеялся. На самом деле, у нее не было родины, сказал я. Той страны больше не существует. Так что да, пожалуй. В конце концов она стала американкой. В конце концов мы ничто, сказала Мовейнду. Смерть превращает всех нас в один народ. Baruch hatov vehametiv [7], сказал я, имея в виду, спасибо за это. Но я все равно продолжал думать о брусчатке в Ивано-Франковске. Сейчас стемнело и наступила тишина – я слышу реку, ночных насекомых и дыхание мальчишек во сне. Думал, что они боятся меня, но сегодня они попросились переночевать у меня вместо бабушки, а еще попросили рассказать им историю на ночь. Стыдно признаться, но я потратил кучу времени, припоминая хоть одну с хорошим концом, и в итоге рассказал им про Иосифа: как братья позавидовали его положению и продали его в рабство, как он упорным трудом проложил себе путь наверх и толковал сны фараона, как испытал своих братьев и простил их. Старший из мальчиков спросил: но почему Иосиф простил их, если они так ужасно поступили? И я ответил, мой народ верит, что человек может искупить свои грехи, если снова окажется в той же ситуации, но не повторит своих дурных поступков. Видишь ли, братья Иосифа могли сделать Вениамина козлом отпущения, но не стали, и Иуда предложил себя вместо него. Иосиф увидел это и понял, что они сожалеют. Если кто-то по-настоящему сожалеет, то нужно простить его, иначе обида будет разъедать твою душу. Это хорошая история, сказал самый младший, и потом все трое какое-то время перешептывались, когда думали, что я их не слышу. Так что сейчас я думаю о нем – уверен, тебя это не удивит. Об искуплении, я имею в виду. О словах внутри меня, которые означают, что я сломан. Я привык думать о себе как о пустом сосуде, но на самом деле я полон, полон всем тем, что они посадили во мне и оставили гнить, и это означает, что я никогда не смогу искупить сделанное. Не по-настоящему. Не смогу, пока не избавлюсь от этих слов и не буду в состоянии услышать их и не отправиться убивать людей вокруг, будто чертов робот, которого можно включить и навести на цель. Думаю, на самом деле я голем. Раби Лев рассказывал общепринятую версию этой истории, как раби создал из глины человека для защиты Праги от антисемитов, и как позже все полетело к чертям и он вынужден был уничтожить свое творение. Раби Лев сам был из Праги, так что история выходила правдоподобной и все такое, но мама рассказывала другой вариант, и ее история была такой. Пророк Иеремия и его сын изучали Сефер Йецира [8], изучали, изучали и так провели три года. Все это время они проводили эксперименты, и наконец случилось нечто удивительное. Откуда ни возьмись перед ними появился человек с ножом в руке, а на лбу у него была надпись EMET [9]. Прежде чем они успели сделать что-либо, человек поднял руку и срезал букву Е, так что на лбу оказалось слово MET и означало оно смерть. Иеремия очень расстроился и спросил человека, зачем он поступил так с собой, и тот ответил: если кто-то создаст человека, то люди скажут, что в мире существует два бога. Тогда Иеремия спросил, чего ты хочешь от меня? Человек сказал, повтори то, как создавал меня, но в обратном порядке. Иеремия так и сделал, и человек обратился в пыль у него на глазах. Что до меня, то они опустили шем [10] мне на голову и сказали, стреляй в того, убей этого, защищай мир, который мы создаем, и я делал, как сказано, потому что для этого был создан. Но они так и не убрали этот шем, прежде чем я вырвался на волю, и я продолжил бушевать. Ломал все своими большими безобразными руками. Но больше не стану. Теперь нож в моей руке, и рука подчиняется мне. Я вырежу все, что они вложили в меня, или умру пытаясь. Больше никакого оружия. Больше никаких солдат. Больше нет, мать вашу.

***

Сегодня после полудня ты наконец объявился, весь покрытый грязью и пеплом и, Боже, твое лицо было в синяках. Ну что, померился силами с грузовиком, хотел я сказать, но был слишком зол для этого. Мовейнду одарила тебя таким взглядом, словно я был ее старшей дочерью, а ты – моим пьяным ухажером, чья рубашка выбилась из брюк. Думаю, если бы я не схватил тебя за шиворот и не потащил к реке, она бы нашла способ бросить тебя в загон к носорогам. Я заставил тебя сесть на камень, развязал свою шуку [11] и намочил ее в реке, и только когда я начал оттирать твое лицо, ты наконец сказал, Бак, прости. Да? сказал я, и за что же ты извиняешься на этот раз. Люди Т’Чаллы думали, что обнаружили одну из баз Гидры в Мали, сказал ты, и я хотел проверить там все. Я ничего не ответил. Миссия заняла больше времени, чем мы ожидали, сказал ты. Но все прошло очень гладко. Эти Дора Милаж хороши в своем деле, хотел бы я, чтобы десяток таких, как они, сражался бок о бок с нами во Второй мировой. Я ничего не ответил. Ничего страшного не случилось, Бак, на мне был шлем, сказал ты, а я ответил: о, отлично, ты надел шлем, значит, все в порядке! И ты заткнулся на минуту. Наверное, я думал, что легче будет просить прощения, чем разрешения, сказал ты, и, надо отдать тебе должное, на лице у тебя проглянуло раскаяние. Ненавижу это, сказал я. Я устал от тебя. Стоит мне отвернуться, как ты бросаешься в драку. Мне приходится не спускать с себя глаз, потому что – да помогут мне небеса – если на мне появится хоть царапина, ты исчезнешь и объявишься через месяц, связав Сенат по рукам и ногам. Можешь ты хоть одну гребаную минуту не лезть в гребаные неприятности. Прости, сказал ты. Я постараюсь. Какое-то время я просто продолжал оттирать грязь, но потом сдался и сказал: на самом деле я рад, что тебя не было рядом, потому что произошло какое-то дерьмо, и будь ты здесь, спровоцировал бы настоящий взрыв. Тебе рассказали, что случилось?? Не особо, сказал ты. А потом с надеждой попросил: расскажи ты? Милый, ты должен благодарить Господа за то, что я не могу устоять перед этим лицом.

***

Это твой парень? спросила Мовейнду, когда я вернулся. Будь это так, ему бы крупно повезло, ответил я.

***

Шури сказала, что комната готова и разработка программ почти закончена. Понадобится множество снимков головного мозга. Господь всемогущий, если и есть что-то в этом мире хуже, чем необходимость засовывать голову в трубу, то я с этим еще не столкнулся. Но Шури золото, она нашла способ сделать снимки, не заставляя меня лезть в томограф на двадцать минут. Возможно, она посидела часок и придумала для меня эквивалент лекарства от рака в этой сфере, и у меня складывается впечатление, что Шури частенько так делает. Его Величество иногда заглядывал и ворчал на нее. Думаю, если я продолжу вот так исчезать, Мовейнду придет сюда, объяснит Шури, что к чему, и потащит меня обратно за ухо. Ей все это понравится еще меньше, чем тебе. Интересно, смогу ли я подкупить Его Величество, чтобы он сам рассказал ей новости. Король не должен бояться своих подданных, так ведь?

***

Клянусь Богом, я убью эту козу.

***

Осталось десять дней, и сегодня после полудня я наконец взял себя в руки и отправился искать Уилсона. Максимофф я рассказывать не собирался, мы с ней всего раз поговорили, но так получилось, что они оба оказались в саду королевы-матери. На самом деле его так называют не столько потому, что он ей принадлежит, сколько потому, что все цветы здесь белые. Уилсон сидел под кустом с листьями размером с него самого и читал книгу. Рядом с ним на солнышке сидела Максимофф в огромной желтой шляпе и с помощью своих способностей складывала лепестки в узор, который я видел на фотографиях, где буддистские монахи выводили его на песке. Я остановился чуть поодаль, чтобы не спугнуть ее и тем самым не испортить узор, но она не глядя сказала, привет, сержант Барнс! Привет, сказал я. Потом подошел поближе и сказал: мне нравится. Узор походил одновременно на цветок и на Маген Давид [12] и напомнил мне узоры на маминой кетубе [13]. Зови меня Баки, сказал я, от сержанта я чувствую себя стариком. Ты и пахнешь как старик, сказал Уилсон, когда я сел рядом с ним. Это все козы, возразил я. Какого черта парень с Винегар-Хилл ошивается рядом с козами, сказал Уилсон. Мне за тебя стыдно. Вчера я катался верхом на носороге, ответил я. И Уилсон сказал, да ладно тебе, это нечестно. Я не хотел ходить вокруг да около и рассказал все как есть, а потом добавил, что еще не сообщил Стиву. О, это потрясающе, сказал Уилсон. Э, ответил я, спасибо? Нет, чувак, потрясающе для меня, сказал Уилсон. Не могу дождаться. Потому что он придет в бешенство. И я буду рядом. Его лицо покраснеет, и он тебе глаз на... Да ладно, сказал я. А как насчет «он любит тебя, чувак, он для тебя что угодно сделает», как насчет этого. Он потерял тебя дважды, и это был тот еще пиздец, сказал Уилсон. Но погоди, может, на третий раз повезет. Когда ты собираешься сказать ему. Где он вообще. Думаю, он дерется с Т'Чаллой, сказал я. В смысле, у них спарринг. Тренировка. Неважно. Он избегает меня. Моя домовладелица его пугает. Приведи его сюда, когда расскажешь, посоветовала Максимофф. Здесь так тихо, это поможет. Перестанет быть тихо, как только здесь окажется Стив, сказал Уилсон, это я тебе точно говорю. Ты уверен? Черт, нет, сказал я. Но это лучший из вариантов. Потом мы говорили о других вещах, о защищенном канале связи, по которому Уилсон сможет связаться с мамой и сестрой, и о занятиях Максимофф у жрицы Баст, которая обучала ее контролю над своими силами, и о том, как на днях они стали свидетелями свадьбы двух стражниц: террасу украсили лентами с нанизанными на них бусинами, а когда невесты сняли с голов красные покрывала, дюжина детей выбежала вперед и выпустила из ладоней маленьких птичек. Бартон отправился домой, сказала мне Максимофф. Или не домой, но по крайней мере к своей семье. Лэнг пока не знает, что будет делать, но Уилсон сказал, это нормально. Похоже, что у всех все в порядке, по крайней мере у тех, кто здесь. Я подумал о Старке и о том, что он сейчас делает. В порядке ли он. Ищет ли нас. По-прежнему хочет убить меня или же передумал. Наверное, это не имело значения, но я все равно задавался этими вопросами и вспоминал его лицо, эту боль. Думал, можно ли оправиться после такого. Я надеялся, что можно – если нет, то что это означало для меня? Мы проведем тебя, сказал Уилсон, когда начало смеркаться. Хочу познакомиться с этой твоей стремной бабулей. Ты просто хочешь посмотреть на носорогов, возразил я. Так и есть, ответил Уилсон, я просто использую тебя ради носорогов. Ты злишься? Ни капельки, сказал я.

***

Максимофф была права насчет этого сада. Уже несколько дней я прихожу сюда по вечерам. Пришел и на следующий день, и день спустя, и в укромном уголке сада обнаружил маленький пруд с рыбами, вода в котором была такой прозрачной, что ее, должно быть, постоянно чистят, а может, где-то среди камней спрятан специальный фильтр. Рыбы в пруду совсем не похожи на карпов кои, которых я ожидал увидеть, скорее что-то вроде сомов, и они очень красивые. Коричневые, черные и золотые, большие, как две моих ступни в ряд, а головы у них похожи на лица задумчивых усатых стариков. Когда я здесь, они то и дело всплывают на поверхность – думаю, кто-то их регулярно кормит. Львиную долю проведенного здесь времени я пытался придумать, что тебе скажу. Уилсон подбивал меня открыться и рассказать правду, ничего кроме правды. Я спросил, какую ее часть? Он окинул меня таким взглядом, мол, сынок, я не зол, я разочарован, и сказал, всю. Но я не уверен, что смогу сделать это. Хотя в каком-то смысле все происходит прямо сейчас – ты читаешь эти строки и уже все знаешь. Странная мысль. В каком-то смысле я говорю не с тобой-нынешним, но с тобой-будущим, а с ним я пока не знаком. Я не знаю, как будущий ты воспримешь все это, и мне жаль. Знаю, я причинил тебе боль. Будь у меня больше мозгов и времени, я бы переписал весь блокнот исходя из того, что произошло, и что я знаю сейчас, и что я сделаю дальше, и вырезал бы все то дерьмо, которое не собирался рассказывать. Он получился бы не таким правдивым, но история вышла бы получше. А иногда лучшая история и оказывается более правдивой. Я скучаю по тебе, милый. Хотел бы я, чтобы мы могли вернуться домой.

***

Ты вошел в сад, когда я наблюдал за рыбами и размышлял. Ты подошел так тихо, слава Богу, что я не писал в это время, иначе непременно уронил бы блокнот в пруд. Я собирался пошутить о том, что едва не схватил сердечный приступ, но потом посмотрел вниз, ниже выданных тебе кем-то свободных черных штанов, и увидел, что ты не надел обувь. Твои длинные узловатые ступни были в пыли от прогулки босиком, и от этого зрелища у меня сжалось горло, не знаю почему. Мне вдруг стало так грустно, что я едва мог дышать. Ты в порядке, Бак? спросил ты, и я сказал: да. Я спросил, как ты? Ты ответил, нормально, и сел на скамейку рядом со мной. Скамейки в саду королевы-матери были вырезаны из белого камня, мрамора или гранита, я в камнях не разбираюсь. Но ты сидел на этой белой скамейке в своих черных штанах и свободной черной рубашке, какую мог бы носить поэт времен Шекспира, а твои глаза были невероятно голубыми, и солнце садилось у тебя за спиной. Ты выглядел как человек из другой эпохи или с другой планеты, и, конечно, в каком-то смысле ты им и был. Мы оба были. На лбу у тебя заживал еще один синяк, но ты был жив и выглядел счастливым, и я знал, что причиню тебе боль, но пока не сделал этого. Паника поднималась у меня в горле, потому что я хотел схватить тебя и оставить таким. Просто побудь таким, думал я. Просто побудь здесь еще минуту и дай мне посмотреть на тебя. Останься таким. Просто останься. Но никто не может замереть навсегда. Сэм сказал, что мы с тобой должны поговорить, сказал ты. О, сказал я, каков засранец. Баки, спросил ты, о чем мы должны поговорить. Просто дай мне взглянуть на тебя, сказал я. Хорошо, ответил ты, и это больше походило на компромисс, чем на искреннее согласие, но ты замер и замолчал, когда я протянул руку. Мои пальцы легли на твой лоб, на твою скулу, Господь Всемогущий, я слишком слаб для этого. Проследили ушную раковину и эти забавные маленькие складочки внутри нее, и ты резко втянул воздух, но в остальном и мускулом не пошевелил. Я сравнивал длину твоих волос от шеи к макушке, думая, коротко, слишком коротко, но ничего не говоря. Они потемнели с возрастом, и я пропустил это. Я вел пальцами по твоему лбу, мочке уха, по длинным мышцам челюсти, спрятав ее острый угол в ладони. Потом вверх, вверх, провел большим пальцем по брови и тонкой, в морщинках, коже возле уголка глаза, пока ты медленно закрывал его, неотрывно глядя на меня сквозь ресницы. Я осмелел без твоего взгляда. Твои веки трепетали, и я задержался на них. Голубые вены на бледном лице, прямо как у твоей матери; вы оба походили на призраков, когда были измотаны. Боже, иногда мне казалось, что я мог видеть прямо сквозь тебя. Но не теперь, о, взгляни на себя нынешнего. Весь из золота, словно лев Иуды. Твой нос, который я мог бы сломать и тем самым убить тебя; ужасно, что теперь я знаю как. Твой нос, который Сара вправляла при мне на маленькой кухне, мы сталкивались коленками в закатных лучах, твое лицо напоминало рассвет, красное было на твоих губах и зубах, красное капало с острого подбородка. О, твоя кровь на моих руках. В твоем теле нет кости, которую бы я не любил, думал я, лаская их, височную скуловую клиновидную верхнюю челюсть, раз-два, картинки перед глазами, мой кулак бьет по твоей правой щеке, твое тепло, твоя покрытая тонким пушком кожа. Костяшки пальцев у твоих губ. Ты выдыхал, приоткрыв рот, а мое сердце стучало в груди, Боже, влажное дыхание на тыльной стороне моей ладони, твои глаза закрыты. Честное слово, я собирался остановиться, но ты сомкнул пальцы на моем запястье и удержал меня. Баки, сказал ты. Шшш, перебил я, дай... Баки, сказал ты, и я продолжил, дай мне сделать это. Пожалуйста. Баки, сказал ты, и я закрыл глаза. В чем дело, сказал ты. Я возвращаюсь в крио, ответил я. Наступила такая тишина, что я мог слышать, как ты моргаешь. Мог слышать рыбу в воде и ветер в кронах деревьев. Бананоеда [14], чей причудливый крик раздавался над крышами. А потом ты сказал, нет, нет нет нет Баки ты не можешь пожалуйста ты не можешь почему ты так решил кто-то сказал тебе так поступить пожалуйста не делай этого. Я возвращаюсь в крио, повторил я. Ты так сильно сжал мою руку, что ее обожгло болью, и это было ненормально, но мне понравилось. Понравилось, что останутся синяки, понравилось, что я буду носить их на себе и заберу часть тебя с собой в лед. Я возвращаюсь в крио, сказал я снова, надеясь, что ты сломаешь мне запястье, но вместо этого ты схватил меня за плечи. Я смотрел, как тебя трясло, хотя ты явно хотел встряхнуть меня, и никогда в жизни я не видел тебя в такой ярости. Твои пальцы впились в меня на мгновение, но потом разжались, ты встал слишком быстро, отошел на пару шагов, закрыв лицо руками. Потом уронил их, сделал судорожный вдох, и пока ты рвано и медленно выдыхал, я сказал, я сделаю это. Ты не можешь, ответил ты. Могу, возразил я, и могу сделать все, что захочу. И ты практически прошептал: да, Бак, конечно можешь. Больно не будет, сказал я, Шури пообещала. (Ты ничего не ответил.) Стив, сказал я. Это слишком опасно. Я слишком опасен. Американец проник сюда две недели назад и чуть не поставил всю страну на колени. Теперь представь, что случилось бы, заполучи он меня. Представь. Нужно убрать это дерьмо из моей головы, и это лучший способ. Шури может меня исправить, пока я сплю и все в безопасности. Конечно, сказал ты, и что я должен делать, пока ты будешь в своем гробу. Что угодно, мать твою! сказал я. Все, что ты делал, пока считал меня мертвым, Стив. Жить, знаешь. Господь всемогущий, такое ощущение, что ты... и я замолчал, когда увидел выражение твоего лица, а в следующее мгновение старался смотреть куда угодно, только не на тебя. Я знал, что ты собираешься сказать. Я и не жил, сказал ты, я не... я просто... продолжал дышать, наверное. Я покачал головой, сглотнул, потом сглотнул еще раз. Через какое-то время ты вернулся к скамейке и взял меня за руку. Сначала за руку, потом за плечо, потом положил ладонь мне на шею, сжимая так, словно хотел схватить за загривок и унести в зубах. Баки, сказал ты, я люблю тебя. Вот так просто, будто это был достаточно весомый аргумент. Будто это означало то, чего я хотел. Я знаю, что любишь, приятель, сказал я. Но это не означает, что я тебе принадлежу. Я знаю, сказал ты. Так что ты должен, сказал я, должен отпустить меня. И ты ответил, ладно, но не убрал ладонь с моей шеи, а минуту спустя потянул вниз, и моя голова оказалась у тебя на плече. Не думаю, что мы делали так раньше. Сначала ты был меньше, а во время войны мы просто перестали, не знаю почему. Другие парни обнимались, толкали друг друга, спали под одним одеялом и помогали друг другу мыться в реке, принимали любую помощь. Но у тебя была девушка, а я, наверное, боялся, что если начну, то не смогу остановиться. Мы все время проводили вместе, но мне ни разу не довелось опустить голову на твое теплое плечо, как здесь, в саду, где нас мог увидеть каждый. Сколько лет потрачено впустую, подумал я. В такие моменты легко представить, что мои мечты воплотились в реальность. Легко представить, как ты поворачиваешь голову, и я поворачиваю голову, и мне приходится откинуть ее на твое плечо, потому что ты хочешь этого так же сильно. Будь я смелее или глупее, так и поступил бы. Даже сейчас я думаю, черт, почему я не сделал этого; в худшем случае ты бы просто сказал нет. Может быть, в лучшем мире, где я перестал бояться последствий на одну гребаную минуту, я притянул тебя к себе в этом саду, и, может, вместо того, чтобы сказать нет, ты сказал да, да, пожалуйста, да, я согласен, да. Но реальность была такова, что я не сделал этого, не сделал, а потом было слишком поздно, движение твоего тела, и изгиб моей шеи, и стук твоего сердца перед тем, как ты заговорил. Что имел в виду Сэм, когда сказал, что нам нужно поговорить, спросил ты. Не сейчас, сказал я, пока что я не готов. Ладно, ответил он. Но ты ведь скажешь мне? Когда будешь готов? Да, милый, сказал я. Обещаю. И выпрямился.

***

Завтра крио. Я не то чтобы боюсь, или же боюсь не того, чего стоило бы – игл, и льда, и этого ощущения, будто ты увязаешь в патоке, которое даже сильнее, чем в обычном сне. Мне стоило бы воспользоваться этими последними часами и поспать по-настоящему, но я не могу. Ты отважно встретился лицом к лицу с Мовейнду и пришел ко мне после ужина, спросил, можешь ли сделать что-то для меня. Просто не прикасайся ко мне завтра, сказал я. Не думаю, что у меня хватит на это сил, если ты... Ты сел на кровать лицом ко мне и мы столкнулись на полпути. Я обхватил тебя своей единственной рукой так крепко, как мог, и, Боже, сколько силы было в твоих руках, когда ты обнял меня в ответ. Никогда не привыкну к этому, милый. Я знаю тебя как свои пять пальцев, но почему-то это не перестает меня удивлять. А потом ты очень тихо сказал, Баки, пожалуйста, не оставляй меня. Прости, ответил я. Я должен. И ты сказал, я знаю. Наверное, теперь ты понимаешь, что я имел в виду, когда ты уходил. Я просто не хотел, чтобы осталась какая-то недосказанность. Ты обернулся в дверях и спросил, ты уверен, что я ничем не могу помочь? И я сказал, подожди. Эгоистично, да, но я просто продолжал смотреть на тебя, зная, что завтра не смогу этого сделать, иначе лед не скует меня так, как надо, и я буду просто лежать там и смотреть на тебя, не зная покоя. Я не удержался, поднял руку и прикоснулся к твоему лицу – она дрожала, и ты наверняка это почувствовал. Боже, я так устал бояться, думал я раз за разом, и тогда я тоже думал об этом, пока ты смотрел на меня и ждал. Я опустил ладонь тебе на затылок и притянул к себе, и как же легко ты поддался. Я поцеловал тебя в лоб, как делали наши матери сотню лет назад, но в отличие от них задержался, прижав губы к нежной, покрытой синяками коже. Баки, сказал ты, я отпускаю тебя. А я сказал, увидимся завтра, милый. Когда ты пошел прочь, оглянувшись только раз, я повернулся и увидел Мовейнду, которая стояла, скрестив руки, и смотрела на меня. Что, сказал я. Она закатила глаза, всплеснула руками так, что все ее браслеты зазвенели, и ушла внутрь, бормоча что-то грубое про некастрированных козлов. Что за человек. Ты спросил, можешь ли сделать что-то для меня. Я не скажу тебе держаться подальше от неприятностей – знаю, для тебя это как перестать дышать. Но ты должен присматривать за Максимофф, и обращаться с Уилсоном так, как он того заслуживает, и слушать Шури, когда она говорит тебе, что к чему. Если вернешься в Нью-Йорк, то поставь за меня надгробия и принеси цветы Саре, не лилии, которые она терпеть не могла, но что-нибудь красивое и яркое. Если увидишь Старка, скажи, что мне жаль. Понятно, что это ничего особенно не изменит, но я хочу, чтобы он знал: я не виню его за попытку снять мою голову с плеч. И, Стиви, тигр, ты тоже не должен винить себя. Все мы делали, что могли.

***

Есть одна история, и начинается она так. Давным-давно жили на свете два мальчика. Одного из них звали Янкель, а другого Штефан. По крайней мере, так их называли мамы, когда оставались рядом в темноте и укладывали спать. A gute nakht Yankl ikh hob dikh lib, говорила мама Янкеля, а мама Штефана говорила oíche mhaith Stíofán tá grá agam ort, и это означало одно и то же. Спокойной ночи. Я люблю тебя. Янкель и Штефан росли быстро, и постепенно мамы перестали звать их Янкелем и Штефаном, потому что они были большими и сильными американскими мальчиками, а американских мальчиков так не зовут. Что ж, они любили своих родителей и им нравилось быть американцами, так что они не жаловались. Но иногда в темноте они называли друг друга именами, которые мамы дали им при рождении, когда они были крошечными красными младенцами, пока однажды Янкель не сказал остановиться, потому что ему слишком нравилось, как Штефан произносил его имя. Мы теперь взрослые, сказал Янкель, хотя для всего остального мира они были еще детьми. Америка недолго считала их детьми, и когда ей понадобились люди для сражений за океаном, то она призвала Янкеля и Штефана и отправила их через бескрайние темные воды, так далеко от матери, и могилы матери, и земли, на которую они впервые ступили. Через бескрайние темные воды, где они были пойманы, сбежали и убивали, убивали, убивали. Через бескрайние темные воды, где они и умерли. Умерли вдалеке друг от друга, в ледяных могилах, где спали и видели сны. Янкелю снился Штефан, а Штефану снился дом, и течение несло их так далеко и так долго, что когда они встретились снова, то не узнали друг друга. Янкель бежал, и Штефан преследовал его до самого края земли, пока наконец Янкель не сказал: ты поймал меня. Чего ты хочешь? Но Штефан ничего не хотел. Янкель же хотел уснуть. Когда он оказался в ловушке за бескрайними темными водами, то с ним произошло кое-что похуже смерти, и единственным способом исцелиться было умереть, умереть и вернуться изо льда, выйти из реки, уйти в ночь свободным, сбросить старую кожу и оставить ее позади. Штефану это не понравилось, но у Штефана не было выбора. Штефан друг Янкеля, так что он постарается проявить терпение, так ведь? Штефан будет ждать, Штефан не будет лезть в неприятности, и, может, однажды Штефан придет к Янкелю и скажет: Я знаю, чего хочу. И вот они рядом, в темноте. Вот наступает ночь. Давным-давно мамы укутывали их в одеяла и говорили нежные слова, волшебные слова, призванные уберечь их от монстров под кроватью, не зная, что настоящие монстры поджидают их в будущем. О, эти бедные матери. О, эти бедные мальчики. Вот мы и здесь. Волшебные слова сработают только в темноте, милый. Подойди. Подойди поближе. A gute nakht Stíofán. Я люблю тебя.

***

Эпилог

***

Стив не в восторге от Монголии. Дело не в людях, которые неизменно добры к нему (кроме той женщины, что рассмеялась, когда он спросил о состоянии дорог Дорногови аймака в это время года, но, честно говоря, она была права); дело не в еде – еда замечательная, и даже не в погоде, она ничуть не хуже той, что была во Франции в сорок четвертом. Дело... в самой Монголии. С детства Стив видел небо только урывками, синими, серыми и черными кусочками размером с окошко в церкви, и только в лагере Лихай ему довелось увидеть проблеск чего-то настолько большого, что его нельзя было закрыть рукой. В Монголии небо простирается все дальше, и дальше, и дальше, и в отличие от Европы здесь почти нет деревьев или холмов, которые могли бы сдержать его ужасающий вес над головой. И все же ему придется привыкнуть, если это сделает кое-кого счастливым. Стив достал из кармана видавший виды планшет, но, изображение не изменилось с тех пор, как он проверял его последнюю тысячу раз или около того. Голубая точка, означавшая Баки, по-прежнему пульсировала почти в трехстах пятидесяти милях к юго-востоку от столицы, Улан-Батора – и почти такое же расстояние успело скрыться в его зеркале заднего вида. Так сказать. Лошадь, на которую он обменял в Багахангае свою груду металлолома, повернулась и посмотрела на него, будто говоря: «Эй, придурок, нам нужно пройти еще миль десять до наступления темноты, поторопись». Стив не в восторге и от верховой езды, но если бы выбор стоял между девятью сотнями фунтов норова, которые он оседлал, и поездом, то он предпочел бы лошадь. Все не так уж плохо; Стив подумал, что мог бы привыкнуть к этому, к бескрайней свободе, хотя постоянно исцеляющиеся мозоли от седла и окружающая тишина сводили его с ума. Но даже это окупится сполна, потому что сегодня ночью – если только по какой-то неведомой причине Баки не избавился от трекера, который Шури по его просьбе встроила в руку – Стив снова увидит Баки. Баки и женщин, о которых тот написал в блокноте. Блокнот. Вот что стало настоящим ударом. Когда криокамера закрылась, Стив побрел в свою комнату, чувствуя себя так, словно его контузило, и там, на кровати, они поджидали его: один слишком хорошо знакомый красный со звездой на обложке, второй почти такой же потрепанный, с обложкой из темно-коричневой кожи. Искусственной, понял Стив, когда подошел поближе и увидел, какой неестественно гладкой она была в тех местах, где остались вмятины. Стикер на коричневом блокноте гласил: «ПРОЧТИ МЕНЯ». На стикере, приклеенном к красному, было написано: «СОЖГИ» . Во втором случае Стив не стал колебаться и с полными руками спичек отправился во внутренний дворик, где страницу за страницей скормил блокнот огню, хоть ему и понадобилась помощь в разведении костра. Но коричневый блокнот Стив продержал в руках всю ночь, поддевая большим пальцем уголки, резинку, и так и не найдя мужества открыть его. Стив не мог выбросить из головы сходство с завещанием, которое читают только после смерти. Его мать тоже вела дневник. Когда она умерла, Стив откладывал чтение до тех пор, пока не стало слишком поздно, и не знал, где он оказался после войны – в музее, архиве или среди мусора. Теперь, когда он в бегах, это больше не имеет значения. Если его мать была тем человеком, которым он ее считал, то он и так все знает, а если нет, то этого ему знать не нужно. Но Баки хотел, чтобы он прочитал содержимое блокнота, и оставил его специально для Стива. Записки на стикерах были написаны рукой Баки, рукой инженера, а не изящным почерком Шури, и это настолько пугало Стива, что он не мог уснуть, сжимая блокнот в руках. А когда начал читать, то не мог остановиться. Ванда постучала в дверь спустя примерно час после того, как Стив закончил читать, и сказала: «О, Стив», а потом привела его в сад, где Баки рассказал ему о крио всего несколько дней назад. Она заставила его лечь на солнце и просидела с ним еще час, гладя его по руке, по плечу – по спине, когда он перевернулся на бок и спрятал лицо в ладонях. Стив не мог заплакать, пока Ванда не сказала: «Пусть болит. Ты можешь испытывать боль». И после этого он не мог остановиться, лежал на земле, всхлипывая и дрожа, будто раненое животное. Таившие в себе силу пальцы Ванды гладили его по волосам. Стив чувствовал в них магию, ее горячее, электрическое покалывание, чувствовал эту мощь, которая давила на кожу изнутри, будто рвалась наружу и сдерживалась только ее волей. Ванда могла с легкостью разорвать его на части, и все же Стив чувствовал себя таким защищенным. В безопасности. Вскоре после этого их нашел Сэм – Ванда как раз помогала Стиву сесть и начать дышать как человеческое существо, вместо сотрясавших его рыданий – и сказал: «О, этот засранец, я знал, что он что-нибудь такое вытворит». Он заключил Стив в медвежье объятие и не отпускал до тех пор, пока тот не начал извиваться, ругаться и смеяться, стоя там, в залитом солнечным светом саду. В следующий раз, когда Стив не мог уснуть и потянулся за блокнотом в приступе одиночества или, может, самобичевания, прошло совсем немного времени, прежде чем Ванда тихо постучала в дверь. В длинном халате и накидке, прикрывавшей голову и плечи по моде приграничных племен, она походила на святых со старинных картин. «Читаешь мои мысли, а?» – спросил Стив беззлобно, и она ответила: «Я бы никогда», серьезная, будто речь шла о жизни и смерти. Затем не так уверенно продолжила: «Ты – ты проецируешь, знаешь, твой разум очень яркий, иногда это все равно что пытаться убежать от прилива», – и Стив позволил ей отвести себя в белый сад. Там Ванда сказала: «Он часто приходил сюда, посмотри», и при свете луны они наблюдали, как плавают рыбы в пруду. Стив поинтересовался, спят ли они вообще, и увидел, как Ванда протянула руку над водой, а спустя минуту сказала: «Спят, но не так, как мы понимаем сон». Тогда Стив положил ладонь на грудь и просто... дышал. Шури тоже была добрее и терпеливее с ним, чем он ожидал или заслуживал, когда снова и снова приходил в лабораторию и отрывал ее от работы вопросами о новостях, о достигнутом прогрессе, о том, может ли он чем-то помочь. Шури слышала в его «Могу ли я помочь» то, что оставалось невысказанным – это было не только ради Баки, но и ради него самого, она слышала эту отчаянную мольбу «Дай мне дело!» и, казалось, была только рада на нее ответить. Каждый раз, когда у нее возникала необходимость в редких материалах, она посылала за ними Стива, и он не держал на нее зла, если она отправляла с ним одну или двух Дора Милаж, чьей задачей было удостовериться, что он не спровоцирует международный (а в одном случае и межрасовый) скандал. Особенно в первые несколько месяцев, когда он и сам прекрасно понимал, что был не в себе, по крайней мере, в том, что касалось здравого смысла. Половина его осталась в Ваканде, скованная льдом. Сперва Стив придерживался романтических представлений о том, как он регулярно будет проводить время с Баки. «Почти как свидания», – думал он. Шури объяснила в первую же неделю, что криосон немного похож на кому, и все свидетельствовало о том, что какая-то часть мозга Баки оставалась в сознании. Шури показывала изображения, полученные в ходе диагностики; Стив прикасался к мягким вспышкам красного и зеленого, в которых заключалось все, что делало Баки самим собой, и думал: «Люди читают вслух пациентам в коме, так? Навещают их, говорят с ними?» Но после первого раза он не смог заставить себя вернуться, не просил снова показать ему гроб, потому что именно так это выглядело и ощущалось: Белоснежка в хрустальном гробу, и во всем мире не было поцелуя, который мог бы разбудить лежащего внутри Баки – ни его тело, ни его самого, ни эти глубинные вспышки, чем бы они ни были, какие бы части его ни спали и ни бодрствовали. Поначалу Стива на куски разрывала мысль о том, что Баки проснется и спросит Шури: «Навещал ли он меня?», и та ответит: «Нет». Но он касался блокнота, который повсюду носил с собой, в кармане или за пазухой, и думал, что еще меньше Баки понравится, если Стив будет терзать себя без причины, если он вообще будет терзать себя. Усталое, разочарованное лицо Баки не выходило у него из головы. Как мне заставить его улыбаться, думал Стив, что мне сказать ему, когда он выйдет из крио? И Стив начал работать над этим. Он бегал с Т’Чаллой наперегонки полтора дня без перерыва, на пределе их сверхчеловеческой выносливости, далеко в джунгли, чтобы собрать стручки с дерева, чьи лекарственные семена созревали только раз в пять лет. Шури научила его игре, в которую дети играли с плащами, составляя световые щиты так, чтобы получился мост, и стараясь столкнуть с него противника. Когда река разлилась и смыла три фермы и целую милю изгороди, Стив вместе с половиной горожан помогал их отстраивать. Айо и Намари предложили обучить его тому, что назвали бычьим боем; Шури сказала: «Я должна это увидеть», и взяла записывающую видео бусину в зубы, чтобы освободить руки для саркастических аплодисментов. Айо и Намари явились на тренировку с семифутовыми посохами в руках и обнаженной грудью, отчасти в дань обычаю, отчасти в попытке смутить Стива, но его мать была медсестрой, и он провел месяцы, выступая с кордебалетом, так что не слишком занервничал. Что заставило его понервничать, так это Намари, которая уложила его на лопатки меньше, чем за минуту. (Он ожидал демонстрации боевых искусств. «Нет, – сказала Айо. – Укунгчвека – это боевое искусство. Нгуни это боевое искусство. Бычий бой – это когда ты бьешь своих друзей палкой».) Это помогало. На самом деле, помогало так хорошо, что когда Стиву пришло в голову взглянуть на календарь, оказалось, что прошел почти год. Шури успокоила его, рассказав, какого прогресса достигла, и показала наполовину готовую руку, до странности уязвимо выглядевшую на лабораторном столе. После этого Стив, как в поговорке, выглянул из танка и решил узнать, что происходит в мире. Кое-что из увиденного в новостях не удивило его – все по-прежнему, люди такие люди – но многое другое удивило. Для начала, громкие протесты против санкций в отношении людей со сверхспособностями; pro bono [15] адвокаты слетались под знамена – Стив моргнул раз, второй, протер глаза – «Старк Индастриз». Было опубликовано потрясшее общественность журналистское расследование, разоблачающее ОБНУ как второй Щ.И.Т., такой же насквозь пронизанный коррупцией, как и его предшественник. Подростки по всему миру объединялись в борьбе за равные права для школьников со сверхспособностями. Кто-то снял на камеру смартфона трясущееся видео с выступлением Т’Чаллы в штаб-квартире ООН в Вене, где он протягивал руки ко всему остальному миру. Стив смотрел на все это и не знал, что думать. Была ли это его битва? Или его битва здесь, спала, ожидая, когда волшебные слова пробудят ее? Решение пришло с неожиданной стороны. Зазвонил телефон, который он отправил Тони в попытке разрядить обстановку, но голос в динамике принадлежал не Тони, а Наташе, с металлическими нотками, но узнаваемый, хрипловатый и теплый. Она спросила: «Ты в деле?» Будто Стив мог отказать ей. Они проверили слухи о контрабанде живого оружия читаури в Грецию, которые, к счастью, оказались пустышкой. Было приятно снова работать с ней, обмениваться колкостями в джете, прикрывать друг друга, но, Боже, Стив сам удивился тому, насколько это его утомило, как сильно он хотел вернуться, как сильно хотел заняться чем-то еще, кроме разгребания дерьма за всем миром. Миссия оказалась легкой, и во время подведения итогов Стив заподозрил в этом чью-то руку, Т’Чаллы или даже Тони, но ни разу не подумал на Баки; он едва успел ступить на вакандскую землю, когда Шури отвела его в сторону и сказала: «Я все сделала; он улетел на прошлой неделе. Если что, он не хотел, чтобы ты был рядом». Вложила ему в ладонь телефон с голубой точкой на экране. Шок осознания потряс его дважды. Сэм навещал свою семью, а Ванда отправилась вместе со жрицей Баст в земли Джабари и должна была вернуться только через два дня, но Стив подумал: «Терпение», и принялся ждать. Ждать, отчаянно желая бросить в сумку то, что в нее влезет, и бежать, если понадобится. Он был так рад, что дождался. Сэм привез сладкие яблоки Макун и банку нью-йоркского меда, и, оглядываясь назад, Стив осознал, что Шури, должно быть, разморозила Баки на Рош ха-Шана [16]; наверное, он покинул Ваканду накануне Йом-Киппура [17]. Мысль об этом причиняла ему боль, но то была хорошая боль, странное искрящееся чувство облегчения, будто он сорвал повязку с почти зажившей раны. И Стив был особенно рад, когда Сэм и Ванда усадили его и рассказали, где они были и чем занимались, показали, что в их жизнях есть радость, которой, как Стив когда-то боялся, он лишил их, втянув во все это. А в утро, когда Стив собирался покинуть Ваканду, они пришли в его комнату без предупреждения и принесли подарки: не для него, но для Баки. Он помнил, что подумал тогда, возвращаясь мыслями к криокамере, хотя Баки уже там не было – он был, возможно, в тысячах миль от Ваканды: «Видишь? Разве ты не видишь? Тебя любят. Тебя так сильно любят». Стив ощутил, как его накрыла волна печали, а следом за ней нечто настолько огромное, яркое и теплое, что на какой-то миг он перестал дышать и не знал, сможет ли его тело выдержать это и не распасться на атомы. Теперь же, когда в туманной дали начало вырисовываться то, что было стоянкой, не могло быть ничем иным, Стив ощутил, как это огромное трепещущее чувство снова поднимается в нем, стучит в двери сердца. Дыши, сказал он себе. Это всего лишь Баки. Как будто «всего лишь» хоть немного отражало суть. Обветренный пастух, который настороженно смотрел на подъезжающего к стоянке Стива, это, должно быть, вдова, Октябрь, понял он. Ей могло быть сколько угодно лет от сорока до шестидесяти, а ее тяжелый халат был завязан на талии туже, чем можно было ожидать от матери четырех взрослых женщин, если верить Баки. Взгляд, которым она одарила Стива, пока тот спешивался, напоминал чересчур хорошо знакомый ему взгляд Пегги во время войны: «Боже, может, хватит выпендриваться?» – Sain baina uu, ta? – спросил Стив, протягивая купленный в Улан-Баторе хадак [18] и слегка кланяясь. Октябрь уперла руки в бока. Наверное, у него все же получилось, потому что после короткой игры в гляделки она подошла и протянула руки, чтобы Стив положил на них платок, а потом сказала что-то посложнее тех фраз из интернета, что ему удалось запомнить. Стив достал из кармана голосовую палочку и поднял ладонь к уху, чтобы включить жучок («Понял? А? – спросила Шури, протягивая их ему. – Будто жук в ухе?» Он притворился, что бросает в нее наушником), который послушно перевел слова Октябрь с легким вакандским акцентом. – Если ты пришел, чтобы забрать его, это станет проблемой, – сказала она. Стив прижал голосовую палочку к горлу и сказал: – Нет, мэм. После небольшой заминки палочка выдала то, что, как он очень, очень надеялся, было вежливым эквивалентом на монгольском. Она нахмурилась еще сильнее. – Ты не похож на того, кто разбирается в разведении скота. – Э, – сказал Стив, – я готов учиться? Октябрь фыркнула: – Вряд ли ты можешь оказаться хуже, чем был он. – И прежде чем Стив успел ответить что-то вроде «Об этом мне ничего не известно, мэм», она добавила: – Он там. Стив в одиночку прошел полмили дальше по равнине; Октябрь увела лошадь с выражением лица, которое говорило, что она не потерпит глупостей. Пони здесь были более приземистыми, мохнатыми и относились к нему куда осторожней, чем городская лошадь, на которой он ехал на юг, но Стив продвигался медленно и осторожно, обходя стадо, и животные не подняли панику. И когда он уже начал было задаваться вопросом, не отправила ли его Октябрь по ложному следу, он заметил неуместную матово-черную руку на морде одного из пони, а подойдя чуть ближе – мужское плечо, скрытое за толстой шеей серого, лохматого, древнего на вид животного с неуклюже расставленными ногами и провисшей спиной. Он был еще и очень толстым, куда больше в ширину, чем в высоту – хотя это мало о чем говорило. – Этот пони подбирается к твоим яйцам, Барнс, – сказал Стив. – Перестань за ним прятаться. Рука на челюсти у пони напряглась, на мгновение притянула его голову ближе, и Стив ощутил себя болезненно лишним; они будто делились друг с другом секретами. Стив мог видеть макушку склоненной головы Баки, прижатую вплотную к длинной, жесткой гриве пони. Два диких создания. А потом Баки отступил назад, и – о, вот он. Боже. Вот он. – Иди, мишугенер, – пробормотал Баки, и ласково похлопал пони по боку. Тот натужно заржал и потрусил прочь. Стив присмотрелся к нему повнимательнее. «Это тот самый конь», – мелькнула у него безумная мысль, будто он встретил знаменитость, которую видел по телевизору или о которой прочитал в книге. И в каком-то смысле так и было. Легенда о Вонючке: Умнейшем Коне в Монголии. Потому что он спрашивал себя, не так ли, какую часть своего рассказа Баки выдумал на ходу, приукрашивая, как часто делал это в Бруклине и даже на войне, как другие солдаты. Вот только Баки поступал так лишь с теми историями, которые не были правдивыми с самого начала. Он никогда не преувеличивал ради хвастовства число убитых и никогда не говорил о том, что делал на одиночных миссиях, затягивавшихся порой на три-четыре дня; после них он возвращался бледный и дерганый, шутил слишком громко, сжимая винтовку до побелевших костяшек. Баки посмотрел на Стива, и это было словно оказаться по другую сторону той самой винтовки. – Ты меня удивил, – услышал Стив свой голос. Баки поднял брови. – Я думал, ты отправишься на побережье, кажется, тебе понравился тот ресторан в Одессе. Или к тому доброму раби в Ивано-Франковск. – Я так и сделал, – ответил Баки, – в шул, Одессу, куда угодно; я там постоянно бываю, – и когда он указал подбородком куда-то в сторону, Стив проследил движение, до... ради всего святого! То, что сперва показалось ему третьим гэром, на самом деле было – сейчас он ясно видел – небольшим вакандским джетом, искусно замаскированным под гэр. Наверное, с воздуха иллюзия выглядела еще убедительнее. Боже. Когда Стив повернулся обратно, лицо Баки приняло самодовольный вид, но было в этом что-то нарочитое, искусственное. – Его Величество весьма щедрый парень. Стелс-режим у этой штуки потрясающий. Восточная Европа все еще не полнится слухами об НЛО, так что, полагаю, я пока не в розыске. «Смотря у кого спросить», – подумал Стив. Он тяжело сглотнул. Баки не отрывал от него бесстрастный взгляд, и... «Просто дай мне посмотреть на тебя», – думал Стив, вспоминая сад; если бы он только знал. Сердце сжалось у него в груди. «О, – думал он, – не двигайся» . – Как... как ты себя чувствуешь? – спросил Стив. Баки молчал болезненно долгую минуту. Потом сказал: – Чистым. – Ты выглядишь... – Стив замолчал в неуверенности. Он не хотел говорить «нормально», потому что хоть Баки и выглядел гораздо лучше, чем раньше, он по-прежнему был истощенным и будто уменьшился в размерах. Он не хотел говорить и «хорошо», потому что хорошо в сравнении с чем? Стив всегда считал, что Баки выглядит хорошо, даже на столе в Крайшберге, даже в Вашингтоне, когда маска слетела, и его красивое лицо смотрелось так странно в сочетании с измученным, бросающимся на врага, как таран, телом. Только глаза были незнакомыми. Позже до Стива дошло, что то же чувство, наверное, испытал Баки на фабрике, когда открыл глаза и увидел нависшего над ним Стива, которого растянуло в великана, будто отражение в кривом зеркале. Теперь волосы Баки были длиннее, чем в Ваканде, длиннее, чем могли отрасти за два месяца вне крио, и Стив осознал, что его должны были размораживать время от времени: поспать, поесть, размять мышцы, протестировать руку – протестировать программы. Стив был отчаянно рад, что ему не сообщили. Он сомневался, что сумел бы вынести знание о том, что Баки снова ляжет в криокамеру. – Я выгляжу?.. – подсказал Баки. – Баки, – только и смог выдавить Стив, а потом беспомощно: – Янкель. И тщательно сохраняемое выражение лица Баки рассыпалось, будто от удара ножом, а под ним проглянуло что-то мягкое, раненое и потрясенное. – Иди, иди сюда, – сказал Стив, – пожалуйста. И Баки сделал шаг вперед, будто готовясь нанести удар, а потом практически рухнул в его объятия. Стив уткнулся лицом в шею Баки и услышал металлическое жужжание механизмов в его руке, когда то, что заменяло ему мускулы, наращивало мощность, пока он сжимал Стива все сильнее и сильнее, следуя его примеру. Должно быть, Стив причинял Баки боль, обнимая так крепко. Его собственные легкие сдавило, но ему все равно казалось, что он вдохнул впервые за целый год. – Иисус, Мария и Иосиф, – прошептал Стив, и скорее почувствовал, чем услышал, как Баки рассмеялся. Они отстранились, только чтобы посмотреть друг на друга, и Стив не собирался – не сейчас, когда их близость была такой хрупкой, такой новой для них обоих, он не планировал, но перед тем, как Баки снова закрылся от него, был миг, когда он смотрел на Стива с таким неприкрытым голодом, что Стив не мог не, не мог устоять и не податься вперед, когда Баки сжал его плечи до синяков, и.. Стив должен был знать, что Баки будет целовать его именно так, сладко, чуть покусывая, сладко, как сахар, похрустывающий на зубах. Стив понял, что взял лицо Баки в ладони только тогда, когда руки Баки накрыли его собственные. Его пальцы медленно скользнули меж пальцев Стива, и вдруг все это оказалось слишком, прошило позвоночник электричеством, а прикосновение живых и металлических пальцев Баки к его ладоням было таким головокружительно интимным, что Стив невольно застонал ему в рот, и Баки ответил на том же животном языке. Он начал было убирать руки, и Стив отчаянно вцепился в него, но Баки только сжал его шею, челюсть; если они окажутся хоть немного ближе, то их кости сольются. Вплавятся друг в друга, как творение Родена. Стив мог задержать дыхание на восемь с половиной минут, но все равно судорожно втянул воздух в легкие, когда Баки отпустил его. Их разделяли дюйм или два, и Стив ощущал горячее, сбившееся дыхание Баки на своем подбородке. Задыхаясь, Баки спросил: – Так это официальный визит или..? – Кто сказал, что это визит? – ответил Стив, и ему было больно смотреть, как быстро лицо Баки стало непроницаемым. – Что, в этой твоей юрте не найдется места для соседа? Баки приоткрыл рот, и Стив не смог устоять, поцеловал его снова – и Баки позволил ему, Боже, поддался так легко, будто они делали это годами, целую жизнь, будто вселенная осознала свою ужасающую неправильность и изменила их историю. Стив подумал, что мог бы жить только этим, как волшебное создание из очередного рассказа Баки, которое существует только за счет дыхания и тепла. Единственное, что остановило его, это стоявший неподалеку пони, который фыркнул так громко, что Стив подпрыгнул. – Когда, – начал Баки, не отрываясь от него, почти яростно, – как, когда, черт побери, я должен знать, я знаю, что мне не... – Тебе должно быть стыдно, вот что, – сказал Стив. – Думал, я не всерьез? За все то время, что смотрел на меня, ты так и не понял? Это моя вина, – добавил он, когда Баки издал протестующий звук. – Я должен был просигналить флажками, раздеться догола и станцевать на столе… – Рычание Баки наполовину превратилось в смех, он придвинулся ближе, но замер, почти касаясь рта Стива. – Что? – Октябрь наблюдает за нами, – прошептал Баки ему в губы. Стив наклонил голову так, чтобы они соприкасались лбами. – Ей придется к этому привыкнуть. – Ты и правда, – спросил Баки, – ты и правда остаешься? Ты серьезно? – Если ты меня примешь. – Что это за вопрос такой, – прошипел Баки, вцепляясь в него. – Ты прочитал весь дурацкий блокнот, ты... – Стив похлопал себя по нагрудному карману. – Ты взял его с собой? – спросил Баки. – О Боже. Ты слишком сентиментальный. – Я попытался вернуть и остальные, – сказал Стив, – попросил Наташу, но – мне жаль. Должно быть, кто-то припрятал их под шумок и молчит об этом. Она сказала, что продолжит искать. – О нет, – сказал Баки. – Какой-то низкооплачиваемый госслужащий увидит мои психотические бредни, что же мне делать. – Это частная собственность, Бак, они были твоими... – Даже если они сумеют разобрать мой почерк, в чем я желаю им удачи, – Баки закатил глаза, – это всего лишь слова, тигр. Все важное здесь, – он постучал пальцем по виску. – Вот здесь. И здесь, – добавил он и похлопал Стива по груди с жаркой и кривоватой улыбкой. – И ты зовешь меня сентиментальным, – сказал Стив. – Погоди, ты имел в виду мое сердце или блокнот? – Похоже, вы идете в паре, – серьезно ответил Баки. – Не хочу разбивать комплект. – Ты написал мне любовное письмо, – сказал Стив. – Ты написал мне чертову новеллу, как, по-твоему, я должен был с ней поступить? Но Баки улыбнулся и только покачал головой. – Я кое-что тебе привез, – сказал Стив, сбрасывая с плеча рюкзак и беря его в руки. – На самом деле, много чего – Сэм, Ванда и Мовейнду передали для тебя подарки.. – Черт, – сказал Баки, – боюсь представить. – И вот это, мы... Мы подумали, что ты, знаешь... – Стив вытащил тонкий сверток из газетной бумаги и пузырчатой пленки, который провел у него за спиной последние несколько тысяч миль. Баки взял его в руки и стал разворачивать так, как он всегда разворачивал подарки – аккуратно, чтобы не порвать бумагу. – Она не была уверена, что ты вспомнишь, но я сказал, что такое ты бы точно не забыл... Баки издал ужасный звук, будто его ударили под дых. Среди кучи измятой газетной бумаги в руках у Баки Стив видел краешек зеленого оловянного футляра для мезузы [19], которая висела у Барнсов на входной двери, немного криво, потому что дверной косяк был слишком узким. Стив так часто проходил через эту дверь, протягивая руку, чтобы дотронуться до мезузы, что стал делать так и со своей дверью, и мама всегда смеялась, когда он забывал, где находился. «Может, и нам повесить такую, утенок, – говорила она в последний год перед смертью, – нам сейчас пригодятся любые благословения». – Где... Баки ловил ртом воздух, и Стив добавил: – Бекка передала, что ты можешь оставить ее у себя, если пообещаешь звонить ей раз в неделю. На твоем месте я бы послушался – может, ей и девяносто пять, но лицензия пилота все еще у нее. Готов поспорить, если ты выведешь ее из себя, она прилетит сюда просто для того, чтобы дать тебе по шее. Баки вслепую протянул к нему руку, не отрывая взгляд от мезузы, но сжал лишь воздух. Стив обнял его за плечи и притянул ближе, зарываясь носом в волосы и делая глубокий вдох. Баки пах – неудивительно – потом и лошадьми. – Прости, что не рассказал тебе еще в Ваканде, – сказал Стив. – Пока я не прочитал этот блокнот, думал, ты знаешь, что она еще жива. – Нет, я... я рад, – сказал Баки нетвердо, – я, Боже, если бы я знал, если бы она умерла, пока я был в крио, я... – Он замолчал. Потом едва слышно прошептал: – Baruch Hashem. – Свиток новый, надеюсь, это ничего, – сказал Стив, пока Баки открывал футляр. Стив закрыл рот, когда Баки поднес свиток к лицу и понюхал. Его глаза на мгновение стали стеклянными, прежде чем он отстраненно произнес: – Иордан? – Потом четче: – О. Израиль, – и посмотрел на Стива. – Ты отправился в Израиль ради меня? Стив пожал плечами: – Мне было по пути. Вроде как. – Ты чокнутый, – сказал Баки, улыбаясь. – Ну и куда мне ее повесить? Я сплю в гэре для скота. – Кажется, для нас настало время построить собственный гэр, – сказал Стив. Баки изумленно закусил губу. – Ради тебя я готов на многое, Барнс, но уж точно не намерен целовать тебя на глазах у овец. – Только овец? Лошади тебя не смущают, что ли? – Особые обстоятельства. – Боже, – сказал Баки, – ладно, – и несильно ткнул Стива локтем в живот. – Мы можем построить особую Юрту Для Поцелуев, трусишка. Сколько потребуется времени, чтобы ты избавился от своих городских замашек, а? Дай угадаю – лет пятьдесят? Шестьдесят? Стив спрятал улыбку у Баки за ухом. Он видел, как впереди, в открытой степи, двое сгоняли отбившихся коз к маячившему вдалеке стаду. Устраивали животных на ночь. Теперь, когда он обратил внимание, то мог и слышать их – далекое журчание человеческой речи, позвякивание колокольчиков и монет, пришитых к длиннополому халату высокой женщины. Должно быть, что-то изменилось в языке его тела, потому что Баки повернулся в его объятьях и посмотрел в том же направлении, а спустя мгновение поднял руку. Высокая женщина помахала в ответ, ее рука описала длинную плавную дугу над головой. Она сложила ладони рупором и прокричала: «Medekhgüi!», и еще что-то, чего Стив не понял. Баки прокричал что-то в ответ, а потом всем телом откинулся Стиву на грудь, смеясь, когда она ответила. Стив переплел пальцы у Баки над диафрагмой просто чтобы почувствовать это, почувствовать, как в нем зарождается смех, это присутствие жизни в его втором, или третьем, или десятом теле; в доме, куда Баки научился возвращаться снова и снова, укрепляя фундамент, перекрашивая стены. «Ты самый отважный человек, которого я знаю, – хотел сказать ему Стив, когда-нибудь потом, когда справится с радостью, от которой сжималось горло. – Ты все время писал о том, как был напуган, но ты такой храбрый. Боже, ты такой храбрый». Впереди, за спиной у женщин, солнце клонилось к горизонту именно так, как Баки описывал – небо было необъятным, темнеющим, ярко-оранжевым. – Ты вдруг так притих, – сказал Баки. – О чем задумался? «О тебе, – не ответил Стив. – Обо мне. Вторых шансах. Удаче. О Боге, который смотрит на нас с небес и думает: “Наконец-то, наконец-то сработало”. Может, последняя часть и неправда, но с ней история выйдет лучше» . – Так как на самом деле нужно брать на руки коз? – спросил он вслух. – Идем, милый, – сказал Баки. – Я покажу тебе.

***

[1]Киббу́ц — сельскохозяйственная коммуна в Израиле. [2]«Благословен Господь» на идише. [3]Oy gevult – здесь: «О боже.» [4]Molo, umlungu – «Здравствуй, белый» [5]«Моде ани» – краткая благодарственная молитва, произносимая сразу же после утреннего пробуждения. [6]Йорцайт – годовщина смерти. [7]«Благословен Ты, Господь, милостивый Бог» [8]Сефер Йецира – Книга Творения, один из основополагающих текстов в каббале. [9]Emet – истина на иврите. [10]Шем – пергамент с четырехбуквенным непроизносимым именем бога. [11]Шука – свободное мужское платье [12]Маге́н Дави́д – Звезда Давида, эмблема в форме шестиконечной звезды. [13]Кетуба – еврейский брачный договор, неотъемлемая часть традиционного еврейского брака. [14]Серый бананоед – птица из семейства тураковых. [15]Pro bono – оказание профессиональной помощи благотворительным, общественным и иным некоммерческим организациям на безвозмездной основе. [16]Рош ха-Шана – еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей по еврейскому календарю. [17]Йом-Киппу́р – в иудаизме самый важный из праздников, день поста, покаяния и отпущения грехов. Отмечается в десятый день месяца тишрей, завершая Десять дней покаяния. [18]Хадак – длинный узкий платок, даримый в Монголии и Тибете в знак почтения, дружбы и благо пожелания. [19]Мезуза – помещенный в специальный футляр свиток пергамента из кожи «чистого» животного, прикрепленный к дверному косяку и содержащий часть текста молитвы Шма.